Его версия дома - Хантер Грейвс

Решила не валяться — вышла в сад подышать ночным воздухом. Но едва ступила на прохладную плитку террасы, поняла: не получится. В беседке, освещённой голубым светом экрана, сидел Дэниел. В руке у него дымился косяк самокрутки, запах сладковатой травы нёсся ко мне по влажному воздуху.

Мы сегодня одни. Хлоя, наконец-то став «окончательно взрослой», выпросила у отца отдельную квартиру. Теперь наша семейная стерва будет появляться ещё реже. Круто.

Я ненавижу, когда Дэниел курит. Не из-за морализаторства — просто от этого запаха тошнит, и это убивает его лёгкие, и нет этому оправдания, хоть он их постоянно придумывает. То «для концентрации», то «от стресса», то «это новый сорт, он медитативный».

Он, увидев меня, растягивается в улыбке во все тридцать два зуба — белых, идеальных, как у идиота с рекламы зубной пасты — и свистит, подзывая, будто я собака.

— Сестрёнка! Иди сюда, мне одному скучно!

Я иду к нему с нарочито недовольным лицом, ещё на подходах начинаю размахивать рукой, будто отгоняя мошкару. Только мошкара эта — сладковатый, въедливый запах его травы.

— Опять эту херню куришь, — бурчу я, садясь на холодное каменное сиденье рядом с ним. Дэниел делает вид, что потрясён до глубины души. Прикладывает руку к груди, где под майкой угадывается рельеф мышц, заработанных в академии, а не в спортзале.

— Херню?! — изумлённо протягивает он. — Кейт, ты ранила меня в мое техасское сердце! Это священный ритуал познания Вселенной. Я тут, понимаешь, медитирую. Просветляюсь. Он затягивается, выпуская колечко дыма, которое тут же разрывает ночной бриз.

— И что, дзен познал? — спрашиваю я, подпирая подбородок ладонью.

— Абсолютно, — кивает он с важным видом. — Понял, что мир — иллюзия. Особенно мир, в котором нужно рапортовать перед папашей. И что твоя испанская подружка по команде… — он закатывает глаза, изображая экстаз и делает отвратительный жест, будто он мастурбирует, — …это не иллюзия. Это, сестрёнка, самое что ни на есть настоящее произведение искусства. Ее задница, словно все латиноамериканские боги старались над ней. А как она кричит на площадке... ммм..

—...у меня в штанах шевелится, — закончил он с довольным видом, как будто сообщил о великом философском откровении.

Я закатила глаза так сильно, что чуть не увидела собственный мозг. Иногда он вел себя как полное животное, но я знала, что так он может шутить при друзьях или со мной, но никогда при девушке, что нравится ему.

— Ты невозможен, — простонала я. — Идиот.

— Зато честный идиот! — парировал он, делая очередную затяжку. — Лучше быть честным идиотом, чем как наш отец — идеальным солдатом с гнильцой внутри. Кстати, о гнили...

Он внезапно притих, отложил косяк. Всё его шутовство разом испарилось, и в янтарных глазах, чуть покрасневших от дыма, появилось что-то острое и серьёзное. Он наклонился ко мне, и в запахе травы теперь прорезался другой — холодный, металлический, как сталь. Адреналин трезвой тревоги.

— Почему не спишь? — спросил он тихо, пристально глядя на меня. — Опять твой... — он стукнул себя пальцем по виску, — «сосед» шумит?

Тяжело вздохнув, я не стала обижаться. Дэниел единственный, кто не считал меня «больной на голову». Для него мой «сосед» был просто частью меня, как его дурацкая привычка курить.

— Я... нет, не в нём дело, — выдохнула я, чувствуя, как щёки предательски заливает жар, видимый даже в лунном свете. — Я хотела спросить... Ты же наверняка знаешь... Коула Мерсера.

Дэниел хмыкнул, оскалившись в ухмылке, снова поднося косяк к губам.

— Угу, прикольный мужик, меня и Хлою хорошо знает — бросил он небрежно, сделав затяжку. — Виделись на отцовских совещаниях. Говорит, у меня отличные данные, боевой дух. — Он наклонился ко мне ещё ближе, и мне в лицо ударил сладковатый запах мяты и травы. — По секрету, сестрёнка, — прошептал он с хитрой улыбкой, — как корочку из академии получу — он обещал меня к себе забрать. В «Specter Corps». Буду такие бабки рубить, что папаша обзавидуется.

Мои глаза округлились от шока.

— Ты… правда? — прошептала я, и внутри что-то ёкнуло — странной смесью тревоги и любопытства. Мой брат… будет работать с ним?

Дэниел откинулся, выпустив дым в ночное небо с видом победителя.

— А то! Это ж не какая-то скучная армейская рутина. Это «Specter»! Ты хоть представляешь, что это такое? — Его глаза загорелись азартом, как у мальчишки, рассказывающего о супергероях.

— Это не солдаты. Это… тени. Легенды. Их нанимают, когда всё уже настолько плохо, что официально ничего сделать нельзя. Они работают там, куда обычные войска не сунутся. И Мерсер — он там Бог. Основатель. Человек-легенда.

Он говорил с таким жадным восхищением, что моя собственная тревога начала растворяться, уступая место этому странному, новому чувству. Коул был не просто харизматичным мужчиной. Он был частью какого-то невероятного, запретного мира.

Дэниел снова посмотрел на меня, и его взгляд смягчился, стал почти проницательным, заботливым.

— Хм, а ты чего прицепилась к этой теме? Зачем спрашиваешь?

Кровь снова хлынула к моим щекам, и я отвела глаза, уставившись на темный контур магнолии в саду.

— Он… недавно был у нас на ужине, — тихо проговорила я. — Хлоя была на дежурстве, а ты в казарме.

Дэниел хмыкнул, скрестив руки на груди. В его позе читалась и лёгкая насмешка, и капелька внимания.

— Ну и? Редкий гость за нашим парадным столом. Что в этом такого?

— Просто… он не такой, как другие военные, которых отец приводит, — выдохнула я, пытаясь поймать мысль, ускользающую, как лунный зайчик на воде. — В нём нет… этой показной выправки. Нет игры в генеральскую важность. Он просто… есть. И этим всё заполняет.

Дэниел коротко кивнул, уголок его губ дрогнул в ухмылке.

— Есть такое. Он не выпендривается. Не играет в солдатики для папаши. Он из тех, кого называют «своим в доску» — без дураков, без масок. В нём есть… честность разрушения. Если он что-то говорит — значит, так и есть.

Я сделала глубокий вдох ночного воздуха, пахнущего сырой землей и его травой, и решилась выговорить самое главное.

— Он сказал, что придёт на мои соревнования.

Брат замер на секунду, его янтарные глаза прищурились в размышлении. Но лицо не исказилось ни тревогой, ни осуждением. Он лишь медленно, почти философски пожал плечами.

— Коул всегда хорошо относился к нам, детям, — произнёс Дэниел задумчиво. — Ко мне, к Хлое… Может, в нас он видел что-то ещё не испорченное всей этой фамильной мишурой. А теперь увидел тебя. Наверное, проникся.