Месть. Цена доверия - Лея Вестова

Потом, как во сне, я снова взяла телефон. Мои пальцы двигались сами по себе, словно подчиняясь не моей воле, а какому-то древнему, глубинному инстинкту. Они нашли в записной книжке одно-единственное имя, которое сейчас имело смысл. Алексей.

Гудки в трубке казались звуками из другой, давно забытой жизни.

— Слушаю. Его голос. Спокойный, ровный.

А я не могла ответить. Я просто дышала в трубку, и каждый вдох был похож на скрежет ржавого металла.

— Анна? — его тон мгновенно изменился. В нем появились тревога и напряжение. — Что случилось?

А я не знала, что сказать. Как облечь в слова то, что не имело словесного выражения? «Привет, Алексей, человек, который убил моих родителей, все это время спал со мной в одной постели»? Абсурд.

— Мне… — я с трудом заставила свой язык пошевелиться. — Мне нужно тебя увидеть.

Я не просила. Не умоляла. Я констатировала факт. Как говорят «мне нужен воздух» или «мне нужна вода». Это была не прихоть. Это было условие выживания.

— Где ты? — спросил он так же коротко, без лишних вопросов.

Я назвала адрес Лены. Мой голос звучал как чужой, глухой и безжизненный.

— Буду через пятнадцать минут. Не двигайся. Просто жди.

Он приехал. Я не помню, как открыла ему дверь. Не помню, что было на его лице. Помню только ощущение его руки на моем плече. Крепкой, теплой, настоящей. Он не задал ни одного вопроса. Он просто посмотрел на меня, потом на мой мертвенно-бледный вид, на пустоту в моих глазах, и все понял.

Мы ехали в его машине сквозь ночной город. Я смотрела на размытые огни, и они больше не вызывали никаких чувств. Ни тоски, ни восхищения. Ничего. Это был просто свет. Я сидела рядом с ним, и впервые за последние часы ледяное оцепенение начало давать трещину. По его краям поползла мелкая, почти незаметная сеточка. Сначала в кончиках пальцев, потом выше, по рукам, к плечам. Тело начинало вспоминать, что оно живое, и реагировало на ужас так, как ему и положено — страхом.

Мы приехали в его квартиру. Ту самую, с панорамными окнами и видом на россыпь городских огней. Он провел меня внутрь, усадил на диван, укрыл пледом. Его движения были точными, выверенными, почти медицинскими. Словно он имел дело с тяжело раненым человеком, которого нельзя тревожить резкими движениями. Он налил в бокал воды и протянул мне.

— Пей.

Я послушно сделала глоток. Вода была безвкусной.

Он сел не рядом, а в кресло напротив. И молчал. Он дал мне пространство. Дал мне тишину. И в этой тишине я, наконец, смогла посмотреть на него по-настоящему. В его серых глазах не было жалости. Жалость унижает. В них было нечто гораздо более ценное. Узнавание. Он смотрел на меня и видел не просто женщину в горе. Он видел человека, стоящего на краю той же самой пропасти, у которой когда-то стоял сам.

Именно тогда мое тело сдалось. Дрожь усилилась, превратившись в неконтролируемый озноб. Зубы застучали так, что я с трудом могла сжать челюсти. Это была не истерика. Это был бунт организма против того, что узнал мозг. Это было физическое отторжение правды.

Алексей подошел и сел рядом. Он не обнял меня. Он просто взял мои руки в свои. Его ладони были горячими. Он держал мои ледяные, трясущиеся пальцы, и это простое прикосновение стало моей единственной точкой опоры в рушащемся мире. Я вцепилась в его руки, как утопающий цепляется за бревно. Я смотрела на наши сцепленные руки и пыталась сосредоточиться на этом ощущении. Тепло. Крепость. Жизнь.

Эта ночь не была ночью страсти. Страсть — это эмоция, а у меня не осталось эмоций. Она не была и ночью слез. Слезы — это выход для горя, а мое горе было слишком велико. Оно превратилось в черную дыру внутри меня, которая поглощала все.

Это была ночь молчаливого единения. Ночь, когда два человека сидят в полумраке комнаты на фоне равнодушного города и без слов понимают друг друга. Мы не говорили о Стасе. Мы не говорили об убийстве. Мы вообще почти не говорили.

Он рассказывал мне что-то. Тихо, ровным голосом. О своей сестре. О том, как она любила рисовать море. О том, что ее любимым цветом был индиго. О том, как однажды она построила из песка замок, который смыла волна, и она не заплакала, а просто сказала: «Значит, завтра построю еще лучше». Он говорил о жизни. О ее хрупкости и ее упрямстве. И его голос был как тихая, медленная река, которая обтекала острые камни моей боли, не пытаясь их сдвинуть, но делая их чуть менее острыми.

Я слушала его и чувствовала, как озноб постепенно отступает. Как дыхание становится глубже. Я смотрела на его лицо в полумраке, на жесткую линию подбородка, на усталые морщинки у глаз, и понимала, что он не пытается меня утешить. Он делится своей болью, чтобы разбавить мою. Он протягивал мне не спасательный круг. Он прыгнул в мою ледяную воду сам, чтобы я не утонула в одиночестве.

Поздно ночью, когда дрожь почти прошла, оставив после себя лишь глухую, ноющую усталость во всем теле, я сама потянулась к нему. Я просто положила голову ему на плечо. Он не шелохнулся, давая мне привыкнуть. А потом осторожно, почти невесомо, обнял меня.

В его объятиях я не искала забвения или наслаждения. Я искала подтверждения. Подтверждения того, что я еще существую. Что я — это не только моя боль. Что мое тело еще способно чувствовать что-то, кроме холода.

Я сама поцеловала его. Это был робкий, неуверенный поцелуй. Прикосновение губ к губам. Вопрос без слов. Он ответил нежно, бережно, словно боясь меня разбить. В этом поцелуе не было огня. В нем была тишина.

Позже, в его спальне, в свете ночного города, льющемся сквозь жалюзи, мы были двумя тенями, ищущими спасения друг в друге. Каждое его прикосновение было целительным. Он не брал. Он давал. Он гладил мои волосы, целовал мои плечи, мои руки, и каждое его прикосновение говорило: «Ты здесь. Ты жива. Ты не одна». Он изгонял из меня холод. Он возвращал меня в мое собственное тело.

Это не было сексом в привычном понимании. Это был акт утверждения жизни перед лицом абсолютной, всепоглощающей смерти. Слияние двух израненных