Его версия дома - Хантер Грейвс

На подлокотнике — маленькие царапины. Я сама их оставила пару месяцев назад. Тогда, как и всегда я нервничала.

Рука автоматически нашла ту самую отметину, пальцы прошлись по ней — будто напоминание: ты всё ещё здесь.

Хейден вцепился в мои темные, как смоль, глаза своими маленькими и карими, намного светлее, чем у меня. Он заполнял очередную мою амбулаторную карту.

Щёлканье ручки было единственным звуком, кроме мерного тиканья часов.

Тик-так.

Тик-так.

Каждая секунда будто капала мне на нервы, прожигая их. Я попыталась дышать глубже, но воздух был тяжёлым. Слишком чистым. Слишком искусственным.

Иногда мне казалось, что этот кабинет дышит. Что под слоем краски — кожа, а за стенами — кто-то слушает. И каждый раз, когда я начинаю говорить, стены будто наклоняются ближе. Слушают, впитывают, ждут.

Доктор Хейден поднял взгляд.

— Ну что, Кейт, как ты сегодня себя чувствуешь?

И от этих слов — привычных, ритуальных — у меня внутри всё сжалось.

Как будто он спросил не про самочувствие, а насколько глубоко я сегодня готова копать в себе.

— Нормально… — это единственный ответ, который он получит от меня.

Хейден тяжело вздыхает, всем своим видом говоря — «ты самый проблемный пациент». Хоть в чем-то он прав. Я не стараюсь себе помочь, я просто… я просто устала.

Я пыталась представить, что он видит, глядя на меня: двадцатилетнюю девушку с потухшими глазами, сидящую на краю кресла, будто в любой момент готовую сорваться и убежать.

Хотя бежать мне было некуда.

— Кейт, — его голос был ровным, тёплым, натренированным, как у диктора. — Ты снова не спала, да?

Я молчала.

Ответ был слишком очевиден. Под глазами — тени, на губах — привкус ночного страха.

Сон больше не приходил ко мне. Он просто обходил стороной, как будто и он не хотел иметь со мной дела.

— Ты ведь помнишь, что мы обсуждали? Нужно позволить себе чувствовать. Дышать.

Он говорил это так, будто дыхание — это просто. Будто я не считала вдохи, когда накатывало паническое оцепенение, будто не чувствовала, как тело отказывается подчиняться. Будто не слышал того, чего, по его мнению, не существовало.

Я отвела взгляд к окну. За стеклом медленно капал дождь — чистый, идеальный.

И мне вдруг захотелось спросить его:

— А вы верите, что белый может быть грязным? Что под ним всегда что-то гниёт?

Но я не сказала этого.

Доктор Хейден Лейн не любил риторические вопросы. Он любил порядок. Любил отчёты, диаграммы и галочки в графе “стабильное состояние”. Любил отца, потому что тот платил ему слишком много, чтобы он мог позволить себе не замечать очевидное: я не лечусь.

Я просто существую.

Я чувствовала, как по спине медленно скользит холод.

Словно кто-то стоит за мной.

Смотрит.

Ждёт.

И в тот момент я впервые подумала, что, может быть, мой новый сосед по комнате — вовсе не плод воображения.

А моя новая реальность.

ГЛАВА 2. ТАМ, ГДЕ СТЕНЫ ПОМНЯТ

Кейт

«Я живу в замке, но двери всегда заперты изнутри».

— Франц Кафка.

Место, где можно спрятаться от мира, сбросить с себя тяжесть дня, позволить себе просто дышать. Дом — это безопасность. Тепло. Стабильность. Но не для меня.

Особняк Арденов — огромный, величественный, безупречно правильный.

Настолько идеальный, что кажется мёртвым. Он стоит на холме, словно выточенный из холода и гордости, с белыми колоннами, ровными линиями фасада и окнами, в которых отражается не небо — а власть. Здесь всё выверено до миллиметра: ни одной неровной линии, ни одного случайного предмета. Даже свет ложится строго под углом.

Во дворе — аккуратно подстриженные кусты, каменные львы у входа, фонтан, бьющий ровной струёй, будто по команде. Даже природа здесь подчинена уставу. Даже ветер — строевой.

За массивной дубовой дверью начинается музей.

Так я всегда называла наш дом.

Он холоден, без запаха жизни, будто вымыт изнутри антисептиком, как операционная моей матери. На стенах — картины. Большие, вычурные, в позолочёных рамах. Не просто искусство — семейные портреты.

На одной — генерал Джон Арден, мой отец. Прямая спина, тяжёлый взгляд, руки за спиной — будто позирует для военного плаката. Он всегда казался мне не человеком, а памятником самому себе. Стальным, неподвижным, вечным. Герой США, миллион наград за выслугу лет и до сих пор действующий военный.

Рядом — мать. Лидия Арден, знаменитый нейрохирург, лично спасала моего отца, вытаскивала его из лап смерти на своем операционном столе. Врач в личной клинике — отец говорит, так безопаснее. Все анализы, данные о бойцах и о семье генерала под надёжной защитой. Там же и его «больная на голову» дочь. Он не доверяет сторонним докторам, а зря. Кстати, доктор Хейден просто отвратительный врач.

А вот в отличие от него моя мама — профессионал своего дела, идеальная, строгая и холодная.

Каждая прядь волос на месте, улыбка стерильна, как операционная лампа. Рядом с ней — старшая сестра, Хлоя. Та, кто всегда знала, куда идёт.

Учится в интернатуре, идёт по стопам матери, уже в белом халате — гордость семьи. Она чертовски любит меня поучать, думая, что мою голову можно вылечить. Можно. Но оно мне надо?

Я смирилась.

На другой картине — брат.

Дэниел. Средний ребёнок, сын, на которого отец смотрит с уважением. Он служит в армии, подаёт пример, тот, кто оправдал фамилию Арден. В его взгляде — тот же холод, что и у отца. Тот же приказ под кожей: быть сильным, быть идеальным, быть как все. Но никто так и не скажет, что он любитель травки и шлюх по выходным. Самая худшая его часть. Я ненавижу это дерьмо также, как и свои таблетки от психиатра. Дэниел как и Хлоя — идеальный ребенок.

И только я — белая ворона на фоне этой галереи достижений. Кейт Арден, студентка юридического факультета.

Не хирург, не офицер.

Просто юрист.

Просто там, куда позволило пойти здоровье.

Отец называл это компромиссом. Я — поражением.

Иногда я задерживала взгляд на семейных портретах, пытаясь понять: где в этой витрине — я?

В моём детстве не было места случайностям. Я родилась в семье, где любовь измеряли степенями успеха, а привязанность — количеством наград. Где каждый шаг должен быть выверен, каждая улыбка — уместна, каждый взгляд — под контролем.

В холле висел огромный семейный портрет, написанный, когда мне было девять. Мы все стоим рядом: отец — в форме, мать — в белом, дети — послушные,