Бесит в тебе - Ана Сакру

И сообщение отправлять тоже не буду!

Вот так все правильно! Вот так всегда между нами было и должно дальше быть! Пусть Ксюшу зажимает свою или еще кого-то. Она вон как не против…!

— О, Лиз, привет! Подожди! — звонкий голос Лиды Тихой на всю рекреацию. Слишком громкий и уверенный, чтобы притвориться глухой.

На секунду мучительно прикрываю глаза и делаю рваный вдох прежде, чем повернуться.

Их компания расплывается перед глазами. Только Ваньку четко вижу. И продолжающую обнимать его за талию Воронкову.

— Я конспект хотела отдать, спасибо! — Лида подходит ко мне, достает из сумки тетрадь. Кажется, улыбается.

— Не за что, — сиплю, забирая конспект дрожащей рукой.

Чижов смотрит в упор. Глаза черные, дьявольские. Кривая ухмылка растягивает его губы, когда он демонстративно прижимает Воронкову ближе к себе.

— Ксюх, скажи, вот ты считаешь меня приличным человеком, умеющим вести себя с девушками уважительно и по-дружески? А то мне тут недавно заявили, что это уж точно не я, м? — спрашивает громко, с вызовом.

Воронкова смеется, откинув голову, а затем обхватывает его лицо ладонями и тянет к себе.

— Ванечка, ты у меня самый наиприличнейший друг! Мечта просто! Не слушай никого, лучше дай я тебя расцелую!

— По- дружески, — дёргает Ваня бровью, наклоняясь к ней, а смотря мне в глаза.

Задыхаюсь, когда Воронкова касается губами уголка его губ. Ошпаривает будто кипятком!

Ну и лижись с ней, пока кожа не слезет! По-дружески!

Разворачиваюсь на пятках и иду к туалетам, чудом не срываясь на бег.

Вот и отлично! Вот и все! А я еще переживала за него! Постакун ощипанный, вот он кто!

Залетаю в предбанник уборной и пытаюсь захлопнуть за собой дверь, но мне неожиданно не дают это сделать. Обернуться не успеваю, чтобы посмотреть, кто именно придерживает дверь, как Чижов уже подталкивает меня внутрь и закрывает за нами обоими.

25. Лиза

Воздух с шумным свистом вылетает из легких словно схлопнувшийся шарик, когда сцепляемся с Чижовым взглядами. Намертво.

Я ни моргнуть не могу, ни толком пошевелиться — лишь неуклюже отступаю к стене, густо краснея и бормоча:

— Вань, что ты… Это же женский…

Чижов будто не слышит меня, вернее не считает мои слова чем-то важным. Делает широкий шаг в мою сторону, отрезая пути к отступлению, и своим высоким твердым телом практически припечатывает к прохладной кафельной стене.

Сглотнув, задираю к нему голову. Сердце рвется наружу, словно мечтает завернуться в его толстовку. По телу раскалённый жар оглушающими приливами. Ой, как неправильно это все! А оттолкнуть не могу. Ноги ватные, подкашиваются. И так остро и одновременно сладко от того, что за мной пошел…

А через миг становится уже совсем невыносимо горячо, когда Ваня наклоняется к моим губам, не разрывая зрительный контакт, и хрипло шепчет.

— Приревновала, царевна? Признайся…

В его черных зрачках при этом словно беснуются искры. Каждый произнесенный звук оседает влажным облачком на моих губах, щекоча и волнуя. Ваня так близко, что я ощущаю фантомный вкус его слюны. Мы будто целуемся, не касаясь. И от этого кожа покрывается электрическими мурашками.

— А ты значит специально? — едва слышно шепчу в ответ.

И сама качаюсь к нему. Неосознанно, магнитом. Хоть на секунду губы соединить, потому что сложно вот так — в миллиметрах друг от друга, в напряжении.

Но Ваня отклоняется ровно настолько, насколько я подаюсь к нему, оставляя между нами те же издевательские миллиметры.

— А ты разве нет? — тихо, со злыми возбужденными нотками.

— Я действительно по-дружески с ним, а ты…! — чуть повышаю голос, возмущаясь.

— И я действительно. Вот так… По-дружески… — касается горячими губами уголка моих губ.

Как ожог. Замираем.

Ваня весь будто каменеет и накаляется, словно внутри него реактор набирает обороты в то время, как сам он не двигается. А я наоборот, рвано вдохнув через пару томительных секунд, обмякаю и поворачиваю голову, чтобы коснуться губами больше. Жмурюсь, пьянея от ощущений. Ох, как…

У него терпкие губы, упругие, чуть приоткрытые, дыхание горькое, влажное, сбитое. Чуть давлю, тоже приоткрывая рот, мысли вязко плывут. Что я делаю?

— Это сейчас ты, а не я, — севшим голосом бормочет Ваня, лаская мои губы своими на каждом слоге, — Видишь, я могу по-дружески… Даже не касаюсь, да? Если… — шумно сглатывает, опираясь руками на стену у моей головы, — … хочешь, то можешь сама… А я вот… — не договаривает, шумно выдыхая мне в рот.

Не выдерживаю, кровь слишком кипит, я будто себе перестаю принадлежать по-настоящему. Уж точно не своему разуму, не своей голове. Потому и не могу я себе объяснить, почему в следующую секунду я, прильнув к Ване всем телом, обнимаю его одной рукой за шею, а другой за талию и робко провожу языком между приоткрытых мужских губ.

Мне кажется, я делаю это смешно, наивно и неумело, но Ваню тут же будто со стопа срывает. Он толкается языком в мой рот, стремительно углубляя поцелуй, сильнее вжимает корпусом в стену. Одна его рука соскальзывает с кафеля на мою шею, чуть сжимает, лихорадочно ведет дальше — по плечу, руке, ребрам сквозь свитер, перемещается на талию, и наконец пальцы лезут под шерстяную вязку и касаются оголенной кожи на животе. Это как сноп электрических разрядов там. Хныкнув, на цепочки становлюсь, дурея от того, как его язык сплетается с моим.

Рука под кофтой ползет выше, к груди. Прошивает колкой паникой. Ой-ой-ой…Слишком!

И я уже готовлюсь отпрянуть, как он резко останавливается сам.

Демонстративно возвращает руку на кафельную стену около моей головы и снова целомудренно прижимается губами к уголку моих губ. Прикрывает ресницами невменяемый взгляд. Дышим как после марафона, с трудом выплывая.

Через пару мгновений Ваня медленно, будто с трудом, отстраняется и облизывает покрасневшие от поцелуя губы.

— Вот видишь, — хриплым шепотом, — Все по-дружески… С моей стороны, — озорно дергает бровью, напоминая, что только что я сама его поцеловала, — Так что плюнь на этого зануду Комарова, пошли со мной лучше гулять. По-дружески, — расплывается в нахальной улыбке, давя на последнее слово.

Молчу, ошарашенная тем, что только что произошло. Мне кажется его язык еще пошло и запретно гладит мой, а рука ведет по голой коже живота.

Пальцы сами собой к губам тянутся. Трогаю их, замечая, как Чижов странно наблюдает за этим жестом. Его глаза будто мутнеют. Сглатывает.

— Ладно, хочешь с ним на эту гребаную "молитву" в воскресенье, ок, —