Его версия дома - Хантер Грейвс

Вышел, накинул халат и двинул в бар. Налил виски. Подошёл к панорамному окну. За ним — мой лес. Мои владения.

Поднял бокал.

«За опыт, — прошептал в тишину. — За пиздец, который делает нас сильнее. За новый старт».

Глотнул. Огонь по жилам, но внутри — вечная мерзлота. И это хорошо. Холод не даёт ошибаться.

Новая цель? Пока нет. Сначала — усовершенствовать метод. Переписать правила игры. Вербовка, воспитание, контроль... Всё нужно пересмотреть. Маргарита научила меня главному: нельзя давать им надежду. Нельзя позволять им думать, что они что-то значат.

Нужно создать идеальную систему. Такую, где любое неповиновение будет невозможно в принципе.

А уж когда система будет готова... тогда я найду новую. Идеальную. А пока... пока я буду наслаждаться тишиной. И планировать.

Ох, блять, как я люблю планировать.

ГЛАВА 7. ЧУВСТВО ДОЛГА

Кертис

"Не навреди"

— Гиппократ

— Поздравляю тебя, Ричардсон, ты заслужил это.

Голос моего научного руководителя, доктора Элмс — женщины, чье имя в академических кругах произносят с придыханием, — звучал тепло и по-матерински гордо. Она знала о моих... сложных обстоятельствах и всегда ценила моё упорство. В её руках лежал тот самый картон, свидетельство того, что годы в стенах этого университета прошли не зря.

Я принял диплом, ощутив под пальцами шероховатую фактуру обложки. Физически он был легким, но морально — тяжёлым, как свинец. Раскрыв его, я увидел строки, бьющие прямо в душу: Диплом с отличием. Степень доктора медицины по специальности «Психиатрия».

Моя улыбка вышла скромной, но на редкость искренней. В тот момент я верил в это всем сердцем.

— Спасибо, доктор Элмс. Это только начало.

— Да брось, Кертис, не скромничай! — Профессор Риззли, вечно краснолицый и громогласный, с силой хлопнул меня по плечу, едва не выбив драгоценную корочку из рук. — Ты людей насквозь видишь, парень! Такие, как ты, — на вес золота. Это не случайность, — он ткнул пальцем сначала в диплом, а потом мне в грудь. — Это дар.

Дар. Да. Тогда я верил и в это. Смотрел на эту бумажку, этот заслуженный трофей, выстраданный годами ночных бдений, сотнями часов зубрёжки, практикой в палатах среди сломленных духом, воющих от голосов в собственных головах. Тоннами книг и статей, написанных сухим, бездушным языком. Я видел в этом дипломе ключ. Ключ от всех замков, что люди вешают на свои души.

Я был готов спасать. Вытаскивать с самого дна.

— Сорок два...

Мой голос — хриплый выдох, разбивающий звенящую тишину просторной квартиры. Воздух здесь холодный, стерильный, пахнет остывшим металлом турника и одиночеством. С балкона тянется лёгкий сквозняк, но он не приносит облегчения, лишь заставляет моё потное тело покрываться мурашками.

— Сорок три...

Подтягивание даётся легче, чем гулкая пустота после боя. Легче, чем взгляд в остекленевшие глаза того, кого только что не стало. Мышцы спины тянутся и сжимаются, знакомое жжение — единственное, что кажется настоящим. Я чувствую, как напрягается каждый мускул, будто пытаясь сдержать что-то большее, чем вес собственного тела.

— Сорок четыре...

Когда-то я думал, что спасать — это про слова, про терпение, про то, чтобы слушать тишину между чужими фразами. Теперь я слушаю звенящую пустоту после выстрелов. И моё тело, каждый его жест, каждый рельеф — это уже не инструмент врача, а доспехи солдата. Доспехи, которые стали второй кожей.

— Сорок пять...

В зеркале напротив — отражение, которое я уже давно перестал узнавать. Не то чтобы чужое... просто другое. Плечи, которые могли бы нести больше, чем оружие. Руки, которые могли бы держать что-то хрупкое, не ломая. Но это «могли бы» осталось где-то там, за гранью выбора, который я сделал.

— Сорок шесть...

Движение вверх — плавное, почти невесомое, если не считать дрожи в напряжённых мышцах. Я задерживаюсь на секунду в верхней точке, чувствуя, как лопатки сходятся, будто крылья, которые никогда не расправятся. Воздух холодный, но тело горит.

— Сорок семь...

Ещё одно подтягивание. Ещё одно воспоминание. Тот, кем я был, смотрит на меня со стены — с того самого диплома, аккуратно вставленного в рамку. Он бы не узнал себя во мне. Не узнал бы эти руки, эти плечи, этот взгляд.

— Сорок восемь...

Жар под кожей, ровное дыхание. Всё под контролем. Всё, кроме мыслей. Они, как всегда, разбегаются туда, куда не следует. К тем, кого не спасли. К тем, кого пришлось оставить. К тем, кого больше нет.

— Сорок девять...

Последнее усилие. Руки дрожат от напряжения, но я не сдаюсь. Никогда не сдаюсь. Даже когда хочется. Особенно когда хочется.

— Пятьдесят...

Я спрыгиваю, и пол под ногами кажется невероятно твёрдым. Стою, опершись о колени, слушая, как сердце колотится в такт с тиканьем часов на стене. Вдох. Выдох. Все те же мускулы, та же сила, то же тело, которое должно было служить другой жизни.

Вхожу в ванную, и её размеры до сих пор кажутся мне нелепыми. Зачем одному человеку столько пространства? Наверное, тогда, в начале, я ещё позволял себе верить в призрачное будущее. Верил, что эти стены однажды согреются теплом другого дыхания, что это зеркало будет отражать не только моё одинокое отражение.

Ты жалок, Кертис.

Я помню разговоры с женатыми сослуживцами — их вечные жалобы на то, как жёны требуют больше места. Особенно в ванной. И вот я купил свою — огромную, холодную, с кафелем цвета морской глины. Как будто, заполнив пространство камнем и стеклом, можно обмануть пустоту внутри.

Включаю воду. Первые струи обжигают кожу ледяным холодом, и я невольно вздрагиваю. Тёмные волосы, тяжелея, падают на глаза, и я смахиваю их мокрой ладонью. Вода стекает по лицу, и пальцы нащупывают знакомый рельеф — шрам, что тянется от середины лба, рассекает левую бровь и сползает к скуле, будто чья-то рука провела черту между той жизнью и этой. Мой первый подарок от Specter Corps. Не диплом с отличием, не благодарность за спасённые жизни. Всего лишь шрам, вросший в плоть. Метка, которую я принял вместе с решением войти в мир Коула.

И теперь, глядя в зеркало, я вижу не врача, не того, кто лечит души. Вижу человека, чьё лицо стало картой неправильных выборов. А самая страшная ошибка — та, что не оставила шрамов на коже, но ноет глубже любой раны.

Выключаю воду и, не вытираясь, впиваюсь взглядом в запотевшее зеркало. Тот, кто смотрит на