Эволюция: от неандертальца к Homo sapiens - Хуан Арсуага

меньше калорий, а следовательно, обходится нам дешевле. До одиннадцати-двенадцати лет мы считаем детей маленькими, не воспринимая их в качестве полноценных участников социальных игр и источника угрозы для взрослых, но проходит еще пару лет, и все меняется! Да как! Маленькие дети, к ужасу родителей, часто не хотят есть или едят плохо; подростки опустошат твой холодильник, оглянуться не успеешь. За два года наше тело вырастает практически вдвое. Это серьезное испытание для организма. Поразительно, как мы умудряемся пережить период полового созревания, ведь, по сути, это настоящий кризис, который некоторые авторы сравнивают с метаморфозами насекомых. Вот почему с педагогической точки зрения обучать детей, как если бы они были взрослыми, столь же бессмысленно, сколь пытаться ухаживать за гусеницей, представляя, что это бабочка. Гусеница – это не миниатюрная бабочка, это нечто совершенно иное. Точно так же и ребенок не является уменьшенной копией половозрелого индивида, он – совершенно другое существо. Ортега рассуждал здраво, выступая против того, чтобы детей заставляли читать «Дон Кихота», поскольку это книга для взрослых. А всем обеспокоенным матерям, которые жалуются, что их подросток напоминает закрывшийся кокон, скажу одно: «Не волнуйтесь, из этого кокона скоро вылетит прекрасная бабочка».

Уже сидя в машине, по дороге домой, я поежился от холода.

– Ты оделся неправильно, вот и мерзнешь, – улыбнувшись, палеонтолог кивнул на свой анорак[35].

Глава пятнадцатая

Чудодейственная диета

– Я видел тагарнин, когда ехал в университетский городок, – говорит палеонтолог с меланхоличным выражением лица.

– Тагарнин? – переспрашиваю я. – Что-то знакомое.

– Это чертополох. Единственный с желтыми цветами. В Кастилии его называли кардильо и в это время года (конец февраля) добавляли в салаты, однако сейчас его уже никто не готовит, потому что такую пищу ели одни бедняки.

Мы заходим в ресторан «Ла Гран Таска», что на улице Санта-Энграсия в Мадриде, совсем рядом с оживленной площадью Куатро-Каминос. Арсуага говорит, что позвонил вчера и заказал фирменное блюдо: косидо[36], к которому нам только что подали бульон для налаживания пищеварительного процесса, в который я, умирая с голода, обмакиваю немного хлеба. Мы поднимаем бокалы с Бьерсо, вином, известным своим лакричным привкусом.

– Ты что-то говорил про чертополох… Как там его? – спрашиваю я.

– Тагарнин.

– Тагарнин. Ты будто с ностальгией о нем вспомнил.

– А удивительно, как циклична жизнь. Впервые я услышал о нем в 1970 году от одного из профессоров, преподававших у нас на факультете. Я, если хочешь, белая ворона. Люди кругом кричат о том, что университет ничего им не дал, а вот я научился там всему.

– И надо признать, неплохо, – замечаю я.

– И я о том же. Все, что мне известно о биологии, я узнал именно в университете. Конечно, в дальнейшем я продолжил свои изыскания, но основа…

В этот момент появляется официантка с огромным овальным фаянсовым блюдом, которое она ставит в центр стола и на содержимое которого мы несколько мгновений изумленно смотрим.

– Какое варварство! – восклицаю я, глядя на натюрморт из мяса и овощей, реалистичный и вместе с тем воскрешающий в памяти картины Джузеппе Арчимбольдо[37].

Палеонтолог улыбается.

– Запомни, – говорит он, – нут, картофель, капуста, кровянка, курица, говядина, чоризо, кость с костным мозгом, грудинка, хамон и то, что в Мадриде мы называемla bola[38], то есть сочетание мясного фарша и хлеба.

– Тут еще есть перец.

– Не еще, – поправляет меня палеонтолог. – Перец – это самое главное. Перед тобой сейчас еда эпохи неолита, хотя перец пришел к нам из Америки. Похлебка, куда бросали овощи и мясо одомашненных животных. Поданное нам с тобой блюдо, понятное дело, отличается сытностью и разнообразием, между тем рацион людей времен палеолита всецело зависел от успешной охоты и собирательства. Иными словами, экономика была добывающего типа, то есть необходимое человек просто брал у природы. А теперь давай подумаем: кто способен съесть тарелку сырого нута?

– Никто. Нужен был огонь, чтобы его приготовить, – заключаю я.

– Мы воспринимаем огонь как нечто само собой разумеющееся, – прерывает меня палеонтолог, – но, чтобы приготовить пищу на костре, потребуется еще какая-то емкость, чан. Сегодня похлебка вряд ли покажется тебе чем-то из ряда вон выходящим, однако ее появление подразумевает начало технологической и культурной революции, а вовсе не биологической, как можно было бы предположить, причем огромного масштаба. Так или иначе, большинство продуктов, выращенных в эпоху неолита, нельзя есть сырыми.

Тем временем мы набросились на косидо, выбирая ингредиенты себе по душе. Я смешал нут с беконом и капустой, чтобы размягчить и придать вкус овощам. Палеонтолог, более щепетильный, берет небольшие порции всего, что находится в глиняном горшочке, и распределяет по тарелке согласно понятным только ему критериям. Он начинает с мяса, затем кладет чоризо, курицу, горох, грудинку, перец…

– Ты ешь продукты в алфавитном порядке? – подшучиваю над ним я.

– Я предпочитаю сперва взглянуть на все компоненты по отдельности, чтобы понимать, что попадет ко мне в желудок.

И действительно, спустя несколько секунд медитативного наблюдения он перемешивает содержимое своей тарелки и начинает есть с выражением человека, наслаждающегося метафизическими размышлениями.

– Это восхитительно! – наконец восклицает он.

– Да, очень вкусно, – соглашаюсь я, с еще большим рвением поглощая половину принесенного блюда и собираясь взять добавку.

– Все питательные элементы находятся в почве, – говорит Арсуага. – Растения получают питание из почвы, из содержащихся в ней минералов, из воды… Благодаря энергии, которую дает свет, они преобразуют неорганические вещества в органические.

– Фотосинтез, – заключаю я, вспоминая школьные уроки.

– Фотосинтез. Все растения, неважно, культивированы они или нет, одинаковы. Если почва плодородная, ее продуктивность будет высокой, а если нет…

– То плохо дело, – я выковыриваю костный мозг из кости кончиком ножа словно масло из упаковки.

– Плохо. И что мы делаем в период неолита? – продолжает мой приятель. – Мы изменяем экономику природы. Территория, на которой произрастало большое количество растений, лес с разнообразными зонами, способный прокормить множество видов, превращается в землю, обеспечивающую теперь только один вид.

– Где выращивают, например, нут.

– Как вариант.

– Следовательно, – добавляю я, опьяненный едой и вином, – природа стремится к поликультуре, а мы – к монокультуре.

– Называй, как тебе нравится, – отвечает Арсуага. – Суть в том, что таким образом ситуация оказывается выгодной для человека,