Львы и розы ислама - Владимир Дмитриевич Соколов
В XI веке на поэтический небосклон Андалусии взошла звезда Ибн Зайдуна. Этот яркий стихотворец прославился не только своими незаурядными стихами, но и скандальным романом с дочерью кордовского халифа. Принцесса по имени аль-Валлада с 17 лет держала в своем доме поэтический салон и вела себя настолько дерзко и вызывающе, что удостоилась отповеди от самого Аверроэса. Она ходила в прозрачной накидке вместо хиджаба, имела множество любовников и щеголяла в платье с цитатами из собственных стихов. На одном его рукаве было вышито: «Я прекрасна и неприступна», – а на другом: «Меня целует каждый, кто захочет».
Поэтическую переписку Ибн Зайдуна и принцессы переполняли любовь, сладострастие, взаимные обвинения и ревность.
К очам моим тебя ревную,
К себе самой тебя ревную,
К пространству, времени – ревную.
Пока стоишь перед глазами,
Люблю – и без конца ревную!
Все кончилось резким разрывом («Сиял на небе ясный месяц, теперь там яростный Юпитер» – сообщала аль-Валлада), но Ибн Зайдун продолжал еще долгое время сочинять стихи, полные признаний в любви и безнадежной страсти: не то искренне, не то по долгу поэтической службы.
В целом, андалусская лирика мало чем отличалась от арабской и персидской. Это была поэзия праздности, роскоши и гедонизма, где во всем царствовали наслаждение и любовь. Кордовец Ибн Кузман, поэт-бродяга и мастер андалузского заджала, с блеском продолжал традицию тардийят – песен о вине, которые в его исполнении звучали так же убедительно, как у Абу Нуваса или Омара Хайама. «Что эта жизнь без милого вина?», «Спасение мое – на дне сосуда», «Вино – мой рай, таящий ключ к познанью!» и т. п. Его жалобы на жестокость возлюбленной заставляли вспомнить Абу-ль-Атахию и Маджнуна, а самовосхваления себя как великого поэта – аль-Мутаннаби.
Моих стихов чудесное вино
Таит в себе усладу и блаженство.
Ничто с ним не сравнится – ведь оно
Является залогом совершенства!
Упоительная прохлада садов, ночные пикники на берегу реки, пьянящие взгляды юношей и дев, чувственные танцы и сладостные поцелуи – все это считалось лучшими и самыми достойными темами для стихов. Смысл заключался в том, чтобы наслаждаться всем прекрасным: природой, любовью, изысканной красотой предметов и вещей, тонкостью чувств и разнообразием впечатлений. Даже Ибн Хазм, будучи серьезным богословом, написал трактат о любви «Ожерелье голубки», украсив его собственными стихами.
Любовь в мавританской поэзии изображалась во всех вариациях и нюансах, от легкого флирта до безумной страсти. Капризная, иногда жестокая, но всегда очаровательная, андалузская женщина была так же свободна в своих чувствах, как и мужчина, несмотря на шариат. По мнению некоторых историков литературы, это свидетельствовало о тогдашней свободе женщин и свободе нравов.
Особую нотку в мавританский стиль вносила избыточная утонченность и даже меланхолия, за которую его порой называли «христианским». Чувственность в стихах андалузских поэтов стала такой тонкой, что Ибн Хазм сравнивал свою возлюбленную с цветком, до которого он боится дотронуться, чтобы тот не увял от грубого прикосновения руки. Он утверждал, что предпочитает встречаться со своей девушкой во сне.
С формальной стороны мавры тоже внесли свой вклад в поэтическую копилку, создав две новых стихотворных формы – мувашшах и заджал. Мувашшах чередовал строфы с куплетами, перекликавшимися друг с другом внутренними рифмами и создававшими постоянно повторяющийся рефрен. Распространено мнение, что именно мувашшах больше всего повлиял на поэзию трубадуров, хотя некоторые отдают эту честь заджалу – варианту мувашшаха, более простому по рифмовке и менее правильному в метрике (настолько, что многие вообще не видели в нем никакого ритма).
Философия
Литература Андалусии не ограничивалась одной поэзией. Прозаики, как обычно, упражнялись в эпистолярном жанре рисала, лексикографы составляли грамматические словари, а любители антологий – сборники стихов и биографии поэтов. Но наряду с литературой наиболее важной и ценной гуманитарной отраслью была арабская философия, получившая в Испании второе рождение.
В это время андалузские философы пользовались огромным авторитетом не только в исламском мире, но и в Европе. Они не столько создавали что-то новое, сколько перекидывали мостики между старыми и новыми школами: одновременно в прошлое, к греческим платоникам и перипатетикам, и в будущее, к средневековой европейской схоластике.
Однако эта вторичность не лишала их оригинальности и остроты мышления. Ибн Туфайл – или Абубацер, как называли его христиане, – написал необычное произведение «Живой, сын Бодрствующего»: не то интеллектуальный роман, не то философскую сказку о человеке, родившемся на безлюдном острове из «первичной глины» и выкормленном газелью. Не общаясь с людьми и не зная никаких книг, герой романа приходил к тем же богословским и философским истинам, что и выдающиеся мыслители прошлого. В финале книги он достигал мистического озарения и делал вывод, что для постижения сути бытия достаточно одного только разума и врожденных представлений.
Его друга Ибн Рушди, известного в Европе как Аверроэс, в культурном мире знают и помнят до сих пор. В Средние века его имя значило не меньше, чем имена Аристотеля и Авиценны. В своих работах Аверроэс ставил выше всего знание и утверждал, что философские истины не могут противоречить религиозным, поскольку и те, и другие исходят от Бога. Если в них и есть какие-то противоречия, то их следует разрешать, правильно интерпретируя священные тексты: то есть, грубо говоря, подгоняя их под то, что утверждает разум.
Ибн Рушди был едва ли не первым арабским автором, воспринявшим работы Аристотеля так, как они были написаны, не примешивая к ним платонизма и поздних мусульманских наслоений. Сделанные им комментарии к аристотелевой метафизике оказали огромное влияние на философию и богословие Европы. Они подготовили фундамент, на котором Сигер Брабантский и Альбер Великий разработали свою идеологию «двух истин», а Фома Аквинский сформулировали доктрину католического христианства, где вера и разум пребывают в гармоничном союзе.
И я был в Андалусии…
Каждая культура жива и интересна, пока ее любят. В этом смысле Андалусии повезло: ее было и есть за что любить. Мавританская цивилизация родилась из сложного переплетения арабской, персидской, сирийской и византийской культур, расцветших на берберской и вестготской почве. Она была не просто развитой, а чрезмерно пышной, уточенной и оригинальной, с уникальным ароматом и странной ноткой грусти, звучавшей посреди пиринейского зноя и мандариновых садов. При всем ее сходстве
