Львы и розы ислама - Владимир Дмитриевич Соколов
Репутация Низами в исламском мире стоит очень высоко. В глазах потомков он стал главным столпом персидской поэзии. На мусульманском Востоке чуть ли не каждый поэт считал его образцом и старался подражать его манере и сюжетам. Появлялись десятки новых «Хосров и Ширин», «Искандер-наме» и «Лейла и Маджнун». Чтецы декламировали его стихи на улицах, художники наперебой иллюстрировали его поэмы.
Но за пределами исламского мира Низами известен только понаслышке. На Западе и в России его не ценят и почти не знают. Литературоведы объясняют это тем, что Низами, как и многие исламские поэты, почти непереводим как по форме, так и по смыслу. Чтобы оценить его по-настоящему, надо интуитивно чувствовать механику его стихов, понимать своеобразную логику восточной поэзии, обладать похожим культурным багажом и т. д.
Взявшись за «Сокровищницу тайн», западный читатель, даже самый доброжелательный, вряд ли дойдет дальше второго восхвалении Пророка (всего их четыре). Назидательные причти Низами кажутся ему сухой дидактикой, красочные описания – цветастым многословием, а действия героев – прямолинейными и условными, как в комедии дель-арте. Но, по большому счету, это проблема не столько персидского классика, сколько неизбежных различий в традициях культуры и трудностей переводной поэзии в целом.
Руми
Трудно сказать, в какой из своих ипостасей Джелал ад-Дин Руми был знаменит больше – поэта или суфийского шейха. Почитатели называли его просто Мавлана – «Наш господин» – и утверждали, что он был потомком первого халифа Абу Бакра.
Его отец, шейх Баха ад-Дин по прозвищу «султан ученых», передал ему по наследству должность хатиба – проповедника в мечети. Со временем Руми стал известным богословом, имевшим право толковать шариат и выпускать фетвы. Возможно, он продолжал бы и дальше идти по пути всеми уважаемого муфтия, если бы однажды в его городе не появился бродячий суфий по имени Шамс Тебрези.
Это встреча полностью перевернула жизнь и мировоззрение Руми. Есть легенда, что при знакомстве с поэтом Шамс бросил все его книги в реку, а потом сухими вытащил из воды: это чудо поразило молодого муфтия. После первой беседы они уединились в доме и, по преданию, разговаривали сорок дней подряд. «Летучий» Шамс, как его называли современники, был необычным суфием, стоявшим вне всяких соглашений и общин. Он не только странствовал по свету, но и таинственно «исчезал», чтобы через некоторое время появиться снова. Его проповеди были загадочны, разговоры сбивали с толку, а многие изречения звучали странно и даже кощунственно. «Я произношу слова, которых не понимаю ни сам, ни остальные», – признавался он.
Но Руми верил, что его новому другу «открыты тайны Пророка», в то время как другие спорят только о словах. Когда Шамс пропал окончательно, поэт долго искал его в разных городах и говорил, что отдал бы свою душу, лишь бы встретить его снова. Поиски продолжались до тех пор, пока Руми не осознал, что на самом деле искал самого себя и что Шамс и он – одно и то же лицо. Окрыленный этой истиной, он вернулся домой и занялся литературным творчеством, часто подписывая свои стихи именем пропавшего учителя.
К этой судьбоносной встрече, по сути дела, и сводится вся биография Руми. Дальше о его жизни мало что известно. Со временем вокруг него стала складываться община, которой он не пытался предать никакой стройной формы. Участники кружка просто собирались вместе, молились, пели стихи своего учителя и много танцевали. Руми, которого даже стук ювелирных молоточков заставлял пускаться в пляс, считал, что танец освобождает душу от тела. Дервиши в его общине вертелись вокруг своей оси, как юла, не прикасаясь друг к другу и не меняя положения головы и рук, одна из которых неизменно указывала вверх, а другая вниз. Только их белые юбки – теннуре – воланами взлетали вверх.
В поэзии Руми показал себя поэтическим мастером первой величины. Он писал немного, но среди его книг не было случайных и пустых вещей. Все, что он создавал, шло из душевной глубины и имело в себе внутреннюю силу, основанную на лично пережитом опыте. Руми сочинял касыды, газели и рубаи, но фундаментом его поэтической славы стала большая поэма «Маснави», или «Двустишия». Этот сборник суфийских притч, несмотря на назидательный смысл, наполнен теплой атмосферой благожелательности и доброты. Вместо строгих поучений Мавлана в своих стихах как будто по-дервишски «вертится» и «пляшет», перемежая ненавязчивые наставления с иронией и юмором.
Отца какой-то мальчик провожал
На кладбище и горько причитал:
«Куда тебя несут, о мой родной,
Ты скроешься навеки под землей!
Там никогда не светит белый свет,
Там нет ковра, да и подстилки нет!
Там не кипит похлебка над огнем,
Ни лампы ночью там, ни хлеба днем!
Там ни двора, ни кровли, ни дверей,
Там ни соседей добрых, ни друзей!
О, как же ты несчастен будешь в том
Жилье угрюмом, мрачном и слепом!»
Так в новое жилье он провожал
Отца и кровь – не слезы – проливал.
«О батюшка! – Джуха промолвил тут. —
Покойника, ей-богу, к нам несут!
Все как у нас: ни кровли, ни двора,
Ни хлеба, ни подстилки, ни ковра!»
(Пер. Владимира Державина)
Поэзия Руми хороша тем, что очень мало похожа на философскую лирику. Она не описывает мистические экстазы и не поражает красочными оборотами. В его стихах нет ни следа декоративности, зато они всегда полны мыслей и смысла. Это не просто литература, а живая и плотная духовная пища, которая может всерьез питать и утешать страждущих. В голосе Руми звучит бодрость и уверенность человека, который нашел в своей жизни прочные основы счастья и спокойно делится ими со всеми, кто хочет их принять. Даже о смерти он пишет без сожаления и с улыбкой, приглашая всех повеселиться на своих похоронах.
Для моих похорон
Призовите барабанщиков,
Бейте в кимвалы и бубны,
Ступайте к моей могиле, приплясывая,
Радостные, счастливые, опьяненные.
Пусть люди знают, что друзья Бога
Отбывают со счастливой улыбкой
К месту встречи.
По мнению Руми, скорбеть тут совершенно не о чем, поскольку со
