Роковые женщины: яд или нектар. Как страх перед женской свободой создал архетип femme fatale - Алиса Р. Кудашева
Бернар же присвоила себе и использовала подобный образ. Химера стала метафорой ее актерского мастерства, способности перевоплощаться и любви ко всему таинственному. Также среди скульптур Бернар особенно выделяется чувственная «Офелия». Ее длинная изогнутая шея напоминает о змеиных движениях актрисы на сцене. Работу выставляли во время турне в США и на Парижской выставке, а через шесть лет после создания мраморной «Офелии» актриса, увлеченная темой смерти, наконец сыграла эту героиню на сцене.
Сара Бернар, благодаря умелому пиару и гастрольным турам по всему миру, приобрела невероятную популярность не только в самой Франции, но и за ее пределами. Актриса стала вдохновением для итальянки Луизы Казати, которая пошла еще дальше в воплощении образа роковой женщины. Поначалу ее жизнь была вполне обычной: как дочь графа, успешного торговца хлопком, она вышла замуж в 19 и родила дочь. Увлекалась популярным тогда спиритизмом. Узы брака итальянку не сильно стесняли: у нее было немало любовников, в том числе и эпатажный писатель Габриэле д’Аннунцио. Он называл Луизу Корой – по одному из имен греческой богини плодородия и владычицы царства мертвых Персефоны. Эта встреча стала катализатором для творческой энергии Казати, выразить которую она не могла ни в одной области искусства. Луиза не стала актрисой, как Сара Бернар, но решила превратить свою жизнь в спектакль.
Итальянская аристократка стала музой для сюрреалистов, кубистов и импрессионистов. На картинах Джованни Болдини и Огастеса Джона, фотографиях Ман Рэя и Адольфа де Мейера всегда привлекают ее густо подведенные колдовские глаза с длинными накладными ресницами, взгляд – всегда магнетический. Казати выкрасила волосы в рыжий цвет (как у восхищавшей ее Сары Бернар) и коротко постриглась – в то время это было необычно, даже провокационно. Выходила на прогулку по улицам Венеции обнаженной, накинув только шубу, или со свитой из гепардов. Носила пижамы и халаты из прозрачных тканей, вместо украшений – змеи. Казати организовывала балы прямо на главной площади города Сан-Марко и поражала гостей своими образами: она встречала их то в образе любимой Сары Бернар, то в костюме Арлекина, то становилась Медузой Горгоной и Клеопатрой.
Была у Казати и одна природная черта, которую нередко приписывают роковым женщинам. Окружающие для нее становились объектами. Она восхищалась их талантами и сближалась, а потом, словно насытившись общением, оставляла: «У нее была привычка посвящать себя полностью людям до тех пор, пока не вытащит из них все необычное и интересное, а затем просто оставляла их. Когда позже при встрече в других странах я спрашивала ее о друзьях, которых видела рядом, она отмахивалась от них, пожимая плечами. Их дни прошли. Но она обладала огромным обаянием, богатым воображением и смотрела на мир интересным и оригинальным образом. Там, где она, никогда не скучно» [21].
Вместе с декадансом образ демонической женщины пришел и в Российскую империю. Подражательниц иронично изобразила писательница Тэффи. Она отметила, что главное отличие демонической женщины от обычной в том, как она одевается:
«Она носит черный бархатный подрясник, цепочку на лбу, браслет на ноге, кольцо с дыркой “для цианистого калия, который ей непременно пришлют в следующий вторник”, стилет за воротником, четки на локте и портрет Оскара Уайльда на левой подвязке.
Носит она также и обыкновенные предметы дамского туалета, только не на том месте, где им быть полагается. Так, например, пояс демоническая женщина позволит себе надеть только на голову, серьгу на лоб или на шею, кольцо на большой палец, часы на ногу» [22].
Слова Тэффи о том, что у демонической женщины «подняты брови трагическими запятыми и полуопущены глаза» [22], прекрасно описывают еще одну аристократку, взявшую на вооружение – может, поначалу и не так уж осознанно – образ femme fatale. У Иды Рубинштейн было огромное состояние, как и у Луизы Казати, она так же не обладала особыми талантами в области искусств, но воображала себя актрисой и танцовщицей. Деньги и амбициозность помогали добиваться желаемого. Для работы над своим первым спектаклем «Антигона», постановку которого сама же организовала и спонсировала, Ида позвала работать художника Льва Бакста. Их творческий союз продлился годы. Бакст был очарован ее темными волосами, серо-зелеными глазами и острым носом. Художник называл Иду мифическим существом, дерзким и ослепительным [23].
Позже Ида открыла для себя «Саломею» Уайльда и загорелась идеей примерить этот образ. Премьера в Михайловском театре так и не состоялась, но частично Ида все же представила избранной публике свое творение, созданное совместно с Бакстом и хореографом Фокиным. Особенно запоминающимся был «Танец семи покрывал». Невероятно чувственное исполнение не оставило зрителей равнодушными. Станиславский назвал Иду бездарной, а известный критик Валериан Светлов был восхищен:
«В ней – гибкость змеи и пластичность женщины, в ее танцах – сладострастно-окаменелая грация Востока, полная неги и целомудрия животной страсти. Сколько пленительной томности в ее танце, так тонко и художественно угаданным Фокиным, который проникся духом спокойно-знойной хореографии библейской Иудеи. Эта истома страсти, выливающаяся в тягучие движения тела, прекрасно передана Идой Рубинштейн, так же прекрасно, как поэзия восточной ночи передана в декорации Бакста» [24].
Позже Рубинштейн приняла участие в первых «Русских сезонах» Сергея Дягилева в Париже. На сцене рядом с Вацлавом Нижинским, Тамарой Карсавиной и Анной Павловой она воплощала роковых женщин: Клеопатру в одноименной постановке и Зобеиду в балете «Шехерезада». Танцевала Ида, может быть, не очень хорошо, но идеально застывала в величественных позах и напоминала таинственного сфинкса, а еще неизменно приправляла выступление эротизмом. Скандально прозрачные костюмы, придуманные Бакстом, будоражили публику. Женщины заказывали наряды в том же стиле. Ида сотрудничала со многими знаменитыми театральными деятелями и даже снялась в кино. Художник Валентин Серов нарисовал ее обнаженной, на синем диване с длинным зеленым шарфом, похожим на змею. Рассматривая картины Антонио де ла Гандара и Жака-Эмиля Бланша, невозможно не попасть под воздействие ее томного взгляда.
В то же время театральные критики были настроены менее восторженно по отношению к Иде: называли артистку посредственностью и с гораздо бо́льшим интересом рассказывали о роскошных интерьерах ее особняка, экзотических путешествиях и романах с итальянским дон жуаном Габриэлем Д’Аннунцио (тем самым, который очаровал и Луизу Казати), а потом с британским политиком Уолтером Гиннессом.
Однако стоит отметить и другую сторону Иды: во время Первой мировой войны артистка обосновалась в Париже, где помогла превратить отель «Карлтон» в госпиталь для раненых и лично ухаживала за ними.
Несмотря на яркую и бурную жизнь, последние десять лет Рубинштейн провела тихо и незаметно. Согласно завещанию, о ее
