П.А. Столыпин: реформатор на фоне аграрной реформы. Том 2. Аграрная реформа - Сергей Алексеевич Сафронов
Для проведения законопроекта в общем собрании отводилось очень мало времени. В октябре, когда обычно начиналась сессия, кворум был слабым и проводить законопроекты было затруднительно. Причем осенью «депутаты, набравшись летом новых впечатлений, пользовались ими как материалами для запросов или политических затей, так что текущие дела подвигались медленно». В декабре же думцы жили в ожидании скорых каникул и часто спешили на места, чтобы дома отпраздновать Рождество. Когда во второй половине января они съезжались в Санкт-Петербург, в Думу вносился проект государственного бюджета. Обсуждение росписи затягивалось на несколько месяцев. «К весенней сессии пленум загромождался грудами законопроектов, и тогда начиналось не столько обсуждение, а скорее штемпелевание заключений комиссий, за исключением некоторых вопросов, на которых члены Государственной думы останавливали внимание своих собратьев по соображениям политическим, ввиду острых спорных интересов или какой-нибудь личной подкладки. Все остальное происходило при полном равнодушии и невнимательности аудитории, в опустевшем зале, среди шумных посторонних разговоров немногочисленных депутатов. Если по таким делам дерзали выступать ораторы, их встречали враждебно, прерывали криками «довольно». Всем мерещились зеленеющие луга и нивы, всех манило на деревенский простор, всем хотелось отдохнуть после продолжительного томления в бесчисленных, подчас невыносимо скучных, заседаниях. В такой обстановке заключительного периода сессии возможны были самые удивительные неожиданности. Не успели проголосовать за один законопроект, как появляется на трибуне другой докладчик, который невнятным голосом, среди общего шума и оглушительных звонков председателя старается объяснить сущность следующего проекта. После него вбегает на трибуну кто-либо из членов Думы, вносит поправку или высказывает пожелание, часто весьма неопределенное, мало идущее к делу. Докладчик, иногда по малому знакомству с предметом (нередко им в последнюю минуту являлось случайное лицо, за неприбытием официального докладчика), иногда с целью не затягивать прения, не возражает, предложение ставится на голосование, при этом несогласные встают. Так как делом никто не интересуется, даже не знают, какой законопроект обсуждается и какое предложение голосуется, то все сидят – в результате предложение считается принятым»[189]. Особенно остро встал вопрос в последние годы работы III Государственной думы. «Все министры пишут письма с просьбою ускорить рассмотрение внесенных ими законопроектов. Несмотря на то, что сессия прерывается не по воле депутатов и потому, казалось бы, следовало идти нормальным путем, все стараются исполнить желание правительства. На повестку заседания ставятся 100 законов, а в последний день пропущено 120. Что это было за заседание, нельзя себе представить. Три закона проходили в полторы минуты. Ни докладчики, ни сам председательствующий князь В.М. Волконский не знали, за что они голосуют, и когда возбуждался кем-либо какой вопрос, они отвечали: „Там разберутся“, то есть канцелярия разберется»[190].
Безусловно, основным субъектом переговоров с правительством было официальное думское руководство – председатель, его товарищи, сеньорен-конвент, комиссии. Причем предметом договоренностей служили отнюдь не только вопросы организационного характера. Благодаря фракционной рыхлости Думы, официальные лица, руководившие прениями, обретали особую роль, во многом предопределяя характер обсуждения. Отсутствие элементарного порядка во время пленарных заседаний с неизбежностью приводило к случайности многиx решений общего собрания. Показательно, что даже часто проводивший заседания товарищ председателя В.М. Волконский зачастую не представлял, какой вопрос обсуждался. «Бывали случаи, когда его спрашиваешь, что баллотируется или что принято, и получается ответ: "А черт его знает". В этой ситуации определенная воля председательствующего на принятие того или иного решения могла иметь существенное значение. Это также обуславливалось равнодушным отношением депутатов к соблюдению норм Наказа, которые регулярно нарyшались думским руководством[191]. В дневниковой записи от 17 марта 1910 г. фактический руководитeль думской канцелярии Я.В. Глинка так описывал характер пленарного заседания: «Гучков распорядился закон о Финляндии не раздавать до объявления в Общем собрании. Сегодня выяснилось, что этим он ловко воспользовался для того, чтобы не дать прениям развернуться по существу, ссылаясь на незнакомство с законопроектом членов Думы. Ведет заседание очень хорошо, точно дирижирует большим оркестром, его „молодцы“ Лерхе, Крупенский и другие все время бегают к нему с донесениями о настроении фракций, о принятых решениях. Чувствуется сила. Зал спокоен»[192].
Осенью 1911 г. один из лидеров октябристов барон Е.Е. Тизенгаузен чрезвычайно высоко отозвался о товарище председателя В.М. Вол-конском за его способность «достигать» необходимый результат при голосовании в Думе: «Знаете, князь такой милый, с ним проведешь, что угодно, великолепно считает голоса. Положим, 103 голоса за, тогда он говорит: мой голос – 106-й, барона Тизенгаузена – 112-й и т. д. – принято и готово. Математику знает в превосходстве». «Эти вещи проходят, конечно, незамеченными для членов Государственной Думы ввиду необычайного индифферентизма к сути дела всей Государственной Думы», – констатировал Я.В. Глинка[193].
Председатель Думы и глава правительства работали в тесном контакте. Я.В. Глинка в дневниковой записи от 4 декабря 1910 г. посвятил несколько страниц А.И. Гучкову, который в бытность председателем Государственной думы «у себя в кабинете ежедневно на крошечного формата листочках пишет и все пишет. Вы спросите, кому? – министрам и премьеру, да так часто, что иногда становится совестно даже перед курьерами. Поэтому способы пересылки меняются. Передаются письма через дежурного чиновника особых поручений при премьере, который находится в зале заседаний. Как он ни старается придать этой переписке частный характер, пока это ему не удается, так как министры отвечают ему на эти письма в официальном тоне на официальных бланках за номером. Но это его не смущает, и он все-таки продолжает писать свои записки». А.И. Гучков и П.А. Столыпин перезванивались несколько раз в день. Председатель Думы принимал многие решения, предварительно посоветовавшись с премьер-министром. Председатель М.В. Родзянко требовал особого внимания со стороны правительства. Так, он возмущался тем, что «на звонки председателя Государственной Думы телефонные барышни не сразу отвечают. По этому поводу происходит следующая сцена: в 12 часов ночи звонок телефона у председателя Совета министров. "Кто у телефона?" – "Председатель Государственной Думы Родзянко. Владимир Николаевич, сделайте распоряжение, чтобы ваши телефонные барышни немедленно отвечали на звонок председателя Государственной Думы". Ответ: "Михаил Владимирович, вы в здравом уме и в твердой пaмяти?" Далее Родзянко превращает разговор в шутку»[194].
Механизмы взаимодействия высшей бюрократии с официальным руководством Думы находились в состоянии постоянного становления. Причем, речь шла даже о бытовой стороне вопроса: где встречаться министрам с председателем законодательного собрания. Так, С.А. Муромцев, Ф.А. Головин, Н.А. Хомяков принимали министров у себя в кабинете. А.И.
