Кто такие викинги - Хлевов Александр Алексеевич

Именно здесь особенно ярко проявляется исконная амбивалентность культуры Севера, «визитная карточка» северогерманской цивилизации. Очевидно антисоциальные (как с современной точки зрения, так и в глазах «цивилизованных» англичан или французов IX в.) личности — грабители, насильники и убийцы, отнимающие добро нередко в буквальном смысле у своих соседей, тем не менее, становятся властителями дум, «героями нашего времени», образцами для подражания. Важны в данном случае не категории добра и зла, а значимость совершенных ратных подвигов, дерзость действий, бесшабашность, готовность рисковать и погибать в случае неудачи, то есть типический набор агрессивного авантюриста. В сущности, во многих культурах можно найти примеры популярности подобных персонажей в ту или иную эпоху[2]. Феноменом раннего средневековья в Скандинавии стало распространение моды на подобный поведенческий шаблон в широких слоях населения. Викинг стал «секс-символом» эпохи. Причем как вождь, так и рядовой боец.

Как видели этих морских конунгов их просвещенные оппоненты, насельники Западной Европы, подвергавшейся нещадному разорению в IX столетии? Нормандский хронист Дудо Сен-Кантенский, живший во второй половине X — первой трети XI вв. и ретроспективно описывавший события первого периода походов викингов, сообщает нам о них следующее:

«Когда дети вырастают, они начинают распри со своими отцами или дедами, а чаще между собой ради владения имуществом. Так как их весьма много, а земли, на которой они живут, им недостает, по старинному обычаю своей страны множество юношей, достигших совершеннолетия, изгоняется по жребию в другие страны, чтобы они в битвах добыли себе королевства, где они могли бы жить в непрестанном мире... Они уходят в изгнание от отцов, чтобы отважно сражаться с королями. Их собственный народ отсылает их прочь нищими, чтобы они обогатились от чужого имущества. Они лишаются своих земель, чтобы спокойно жить на чужбине. Они прогоняются как изгои, чтобы, сражаясь, получить награду. Они вытесняются своим народом, чтобы иметь долю с другими. Они отделяются от своего народа, чтобы возрадоваться имуществом чужеземцев. Они оставлены отцами и, может быть, больше не увидят своих матерей. Суровость юношей возрастает на уничтожении других народов. Отчизна их освобождается, извергнув своих жителей. Прочие провинции скорбят вместе, нечестиво отравленные многочисленным врагом. Так превращается в пустыню все, что встречается им на пути»

Разумеется, речь здесь идет в первую очередь о знати — было бы наивно видеть во всех викингах в Европе «рыцарей, лишенных наследства», как и полагать перенаселение Скандинавии основной причиной походов викингов. Мы уже убедились, что за многие века до описанных событий экспансия уже имела место и была весьма интенсивной.

Менталитет скандинавов, сложившийся под воздействием существовавшей с раннего бронзового века системы одаля (oðal), прочно базировался на родовой коллективистской модели социального взаимодействия. Без сомнения, это оказывало влияние и на идентичность родовой знати. При всем расцвете индивидуального самосознания отдельного воина члены семьи конунга были частью системы, элементом архаического коллектива, даже если не получали персональных «апанажей». Дудо весьма драматизирует картину, словно бы подыгрывая историкам XVIII–XIX столетий, любившим подобные романтические и эмоциональные пассажи.

Однако нормандский хронист, безусловно, знал предмет, о котором писал. Как раз в те годы, когда составлялась его хроника, в Норвегии начал свою карьеру морского конунга будущий король, креститель страны и впоследствии любимый святой Северной Европы Олав Толстый (Святой):

«Олаву было двенадцать лет, когда он впервые отправился в поход. Аста, мать Олава, дала его воспитателю Храни дружину и поручила ему заботиться об Олаве, так как Храни раньше часто бывал в викингских походах. Когда Олав получил корабли и дружину, дружинники стали называть его конунгом, так как существовал такой обычай: сыновья конунгов, становясь предводителями дружин, назывались конунгами, хотя они и не правили землями. На руле сидел Храни, поэтому некоторые говорят, что Олав, хотя и был конунгом, сидел на веслах как простой гребец»

В этом отрывке есть все: и уход в викинг в качестве предводителя в совсем юном возрасте, и глубочайший демократизм дружинного братства, когда сын конунга сидит на банке простым гребцом, и самое главное — автоматическая привязка высокого социального статуса человека к факту его руководства дружиной в заморском походе. Представляется, что путь морского конунга был своеобразным альтернативным социальным лифтом для молодежи из семей традиционной племенной аристократии. Разумеется, этот же лифт выносил наверх и многих сыновей могучих бондов, разница лишь в том, что для сына конунга было куда легче утверждать свой авторитет.

Однако лифт должен доставлять человека на определенный этаж — в нем нельзя жить всю жизнь. Целью любого морского конунга все равно оставалось обзаведение землями и подданными для обеспечения достойной старости. Вряд ли этот вопрос заботил начинающих вождей, но рано или поздно он вставал во весь рост перед стареющим конунгом и требовал разрешения. Западные хроники оставили нам череду историй, герои которых, бывшие десятилетиями кошмаром для жителей прибрежных областей и городов, в конце своей карьеры получали своего рода вознаграждение.

Один из наиболее колоритных персонажей — знаменитый Гастинг (Хастинг, Астингус, Хастейн и т. п.). В 840-х годах он вместе со своим воспитанником и соратником, другим рейтинговым вождем, Бьёрном Железнобоким, начал терроризировать побережья Западной и Северо-Западной Франции, поднимаясь по течению Сены и Луары до Парижа.

Гастинг был одним из зачинателей новой традиции викингов, знаменовавшей второй этап экспансии — на смену летним сезонным набегам приходили многолетние операции, основанные на базировании скандинавских отрядов на островах в устьях рек и на побережьях Европы. Вскоре Гастингу этого показалось мало, и его дружины устремились на Пиренейский полуостров, в мусульманскую Испанию. Проведя там ряд операций, в основном успешных, Гастинг проник через Гибралтар в Средиземное море.

Здесь, в Лигурийском море, произошел знаменитый эпизод с захватом скандинавами заштатного городка Луна (Луни), принятого Гастингом по ошибке за Рим. Инсценировка с крещением, последующей фиктивной смертью вождя и проникновением под видом погребальной процессии в город войска викингов оказалась вполне успешной, но статус захваченного города явно не вдохновил Гастинга. По некоторым данным он впоследствии напал на Пизу и, возможно, добрался со своими войсками даже до Греции.

Вернувшись во Францию, Гастинг продолжил операции на севере королевства, перемежая их с походами в Англию. Вскоре он стяжал славу самого страшного противника из всех скандинавских вождей — а таковых тогда в королевстве франков и в Англии подвизалось немало. Однако время шло, вождь старел и, вероятно, чувствовал пресыщение кочевой жизнью, а славы у него было в избытке. Походы длились уже почти сорок лет. Поэтому аббата королевского монастыря Сен-Дени и сопровождавших его епископов в 879 г. Гастинг встретил, надо полагать, с определенной готовностью. Король предлагал прекратить набеги и стать графом Шартра, менее чем в ста километрах от Парижа, с получением всех причитающихся привилегий и доходов с земель. И неудивительно, что Гастинг согласился на это. Морской конунг стал франкским феодалом (и по этому пути, с некоторыми деривациями, благополучно пройдут многие безземельные северные вожди). Впрочем, надолго его не хватило — всего через семь лет Гастинг продал свое графство и вновь окунулся в походную жизнь, после чего его следы в летописях теряются. Вполне возможно, что этика и религиозные представления старого конунга так и не стали ни христианскими, ни феодальными, поэтому зов Одина оказался куда сильнее...