Русское общество в зеркале революционного террора. 1879–1881 годы - Юлия Сафронова
В 1959 году итальянский историк Ф. Вентури издал книгу «Корни революции. История народнического и социалистического движения в России XIX века», которая до сих пор остается классическим трудом по истории русского революционного движения XIX века. Внимание исследователя было сосредоточено в основном на анализе программных документов и журнала партии «Народная воля» и гораздо меньше — на ее деятельности. Хотя Вентури изучал то, каким образом в издании партии описывалась реакция общества на покушения, он, однако, отказался от оценки того, насколько это изображение соответствовало действительности[86]. В 1977 году вышла монография А. Улама «Во имя народа. Пророки и конспираторы в дореволюционной России», построенная на биографиях революционеров, составлявших мир подпольной России. Специально вопрос об отношении общества к террору историк не ставил, но писал, что вплоть до 1 марта 1881 года русское общество было как будто «околдовано». Его представители считали за бесчестье доносить на революционеров и, напротив, всячески их поддерживали[87].
Исследования «Народной воли» в СССР возобновились только после XX съезда[88]. В 1960-х годах появились две монографии, специально посвященные истории «Народной воли», М.Г. Седова и С.С. Волка, однако в них вопрос об отношении общества к народовольческому террору специально не ставился[89]. Эту проблему затрагивает в своих работах В.А. Твардовская. Она стремится объяснить внимание «Народной воли» к общественному мнению переменой идеологии: новая постановка вопроса о политической борьбе вызвала новый взгляд на либеральное движение[90]. В статье «Вторая революционная ситуация в России и борьба "Народной воли”» В.А. Твардовская рассматривает либеральное движение, утверждая, что «вторая революционная ситуация еще более способствовала размежеванию революционного народничества в лице “Народной воли” с либерализмом»[91].
Проблема общественного мнения в связи с историей партии «Народной воли» впервые четко поднята в работах Н.А. Троицкого[92]. В центре внимания историка находится не вся история «Народной воли», а только судебные процессы членов партии, соответственно Н.А. Троицкий сосредотачивается на реакции русского общества на процессы по делам народовольцев и их казни. Главу, посвященную этой проблеме, историк начинает с вопроса об определении «общества». Автор склонен разделить его на «активную интеллигенцию» и «узковзглядых обывателей», мнение которых не следует принимать в расчет. Собственно исследование общественного мнения Н.А. Троицкий начинает с анализа источников информации о судебных процессах, имевшихся в распоряжении общества. Интересно, что наряду с публикациями печати и официальными заявлениями правительства, а также сообщениями нелегальных изданий он обращается к неофициальным каналам распространения информации, в частности, к широкой реакции на хлопоты родственников осужденных[93].
Исследуя отклики печати на судебные процессы, историк показывает, каким образом в условиях цензуры журналисты стремились освещать происходящие события: «отваживались комментировать прямо», прибегали «к способу иносказаний» либо печатали «претензии к русскому правительству за границей»[94]. При изучении газетных откликов на процесс первомартовцев автор, к сожалению, обращается только к либеральным изданиям: ни «Московские ведомости», ни «Русь», ни другие нелиберальные издания, ни, тем более, провинциальная печать им не упоминаются. Единственный пример положительного отношения к казни первомартовцев (статья Д.В. Аверкиева в «Новом времени») приводится историком, чтобы проиллюстрировать «палаческие эмоции обывателей», которыми «мыслящие интеллигенты, хотя бы и умеренных взглядов, в подавляющем большинстве возмущались»[95]. Такой подход неоправданно сужает круг источников и затушевывает острые противоречия, существовавшие в обществе.
Несмотря на громадный интерес, который вызывает эта работа, отдельные тезисы Н.А. Троицкого можно оспорить. В первую очередь это касается вывода о том, что общество проявляло симпатии «не столько к деятелям, сколько к делу революции»[96]. Сама специфика поднятого Н.А. Троицким вопроса об отношении общества к судебным процессам над революционерами ориентирует читателя на более широкий, чем революционный, гуманистический идеал. Зачастую не поддерживая идеи и действия «Народной воли», общество протестовало против смертной казни и прочих жестокостей режима. Протест этот вовсе не означал однозначную революционность его представителей.
Важным этапом в изучении «второй революционной ситуации» стала коллективная монография «Россия в революционной ситуации на рубеже 1870-1880-х годов»[97]. Большой раздел работы посвящен исследованию деятельности революционно-демократической интеллигенции, специально освещается деятельность либералов, студенческое движение, дается анализ демократической журналистики, рассматривается отражение революционных событий в русской и зарубежной культуре. Анализируя участие тех или иных сил, авторы этих глав не ставят вопрос об обществе в целом. В результате получается несколько не связанных между собой мнений об одних и тех же событиях, по-разному представленных историками.
Серьезные политические и экономические изменения 90-х годов XX века не могли не сказаться на состоянии историографии русского революционного движения. В начале 1990-х в публицистике и отчасти в научных работах утвердилось неприятие революционной деятельности вообще. При общем спаде интереса к революционному движению XIX века единственной проблемой, вызывающей подчас бурные дискуссии, остается терроризм[98]. В центре внимания современных исследователей находится вопрос об истоках и причинах этого явления. Наиболее подробно он рассмотрен в ряде работ О.В. Будницкого, посвященных идеологии русских террористов, психологическим и этическим сторонам террористической борьбы[99]. Психологии и идеологии членов Исполнительного комитета «Народной воли» посвящена работа Г.С. Кана[100]. Попытка разобраться в особой психологии представителей революционного подполья предпринята в книге Е.И. Щербаковой «“Отщепенцы”. Путь к терроризму (60-80-е годы XIX века)»[101].
В то же время в 1990-х годах вновь был поднят вопрос о поддержке, оказанной террористам русским обществом, и о причинах этой поддержки. Одной из первых на него обратила внимание американская исследовательница А. Гейфман, изучавшая эсеровский террор. Она пишет об особом отношении к террористам как к людям, в действиях которых видели «примеры самопожертвования и героизма»[102]. О взаимосвязи особого состояния общества («явно выраженной отчужденности от власти») и всплеска революционного террора также на примере событий начала XX века пишет М.И. Леонов[103].
К этой же проблеме на более широком материале, охватывающем период от покушения Д.В. Каракозова до революции 1905 года, обращается А.С. Баранов. В статьях «Образ террориста в русской культуре конца XIX — начала XX века»[104] и «Терроризм и гражданское мученичество в европейской политической культуре Нового и Новейшего времени»[105] он пытается найти психологические причины, сделавшие террористов мучениками идеи, осуждение которых с чьей бы то ни было стороны было невозможно и приравнивалось к преступлению против совести. Автор
