Реальность на кону: Как игры объясняют человеческую природу - Келли Клэнси

о себе. Он не продлил свою британскую визу, перестал подавать на гранты и старался как можно меньше есть. Полагая, что это сделает его более восприимчивым к Божественному промыслу, он перестал принимать лекарства от своего заболевания щитовидной железы, буквально восприняв наставление Иисуса из Нагорной проповеди «не заботьтесь о завтрашнем дне». Он раздавал все, что мог, чтобы опровергнуть собственное уравнение или, по крайней мере, эмпирически подвергнуть его сомнению. Он обращался к любому бездомному, которого встречал на улицах Лондона: «Меня зовут Джордж. Могу ли я чем-нибудь вам помочь?»[364] Его обеспокоенные коллеги по Университетскому колледжу умоляли его переехать на время к ним. Мейнард Смит писал: «У меня меньше, чем у вас, веры в то, что Господь усмотрит. Пожалуйста, немедленно дайте мне знать, если я могу чем-то помочь»[365].

Бог не усмотрел. Через несколько месяцев Прайса выселили из квартиры. Раздав все, он по ночам работал уборщиком, а в свободное время дописывал последнюю статью с Гамильтоном. Но его призвание к христианскому служению затмило мирские обязанности. Он боялся, что потерпел неудачу даже как альтруист – никому всерьез не помог, но умудрился погубить себя. Он жил в сквоте с людьми искусства, алкоголиками и революционерами, влюбленный в художницу вдвое моложе себя, которая отвергала все его предложения руки и сердца. Потеряв надежду разрешить свою грандиозную дилемму, с гниющими зубами, грязными ногтями и желтушной, похожей на воск кожей, Прайс покончил с собой прямо в сквоте.

Для опознания тела полиция вызвала Гамильтона. На похоронах присутствовало совсем немного людей: четверо товарищей по сквоту и бывшие соавторы Гамильтон и Мейнард Смит – двое из самых знаменитых биологов ХХ в. Соседи Прайса признавались, что понятия не имели, каким выдающимся ученым он был, а его могила оставалась безымянной на протяжении десятилетий. Он публиковался так редко, что его вклад часто приписывали другим. В своем сборнике эссе Мейнард Смит признавал, что, возможно, не написал бы определивших его карьеру работ, если бы предварительно не прочитал неопубликованную рукопись Прайса об эволюции ограниченного конфликта. Он писал: «К сожалению, доктор Прайс лучше генерирует идеи, чем их публикует. Поэтому единственное, что мне остается, – это указывать, что если в этой идее что-то есть, то вся заслуга принадлежит доктору Прайсу, а не мне»[366]. Самоуничижение Мейнарда Смита было избыточным – основу эволюционной теории игр заложили его собственные результаты. Тем не менее очевидно, что Прайс работал на переднем крае этой новой области. Его исследования и последовавший за ними духовный кризис смотрятся метафорой примирения биологии и этики в ХХ в. Гамильтон описывал его жизнь как «завершенное произведение искусства»[367].

Гамильтон считал, что безвестность Прайса была преднамеренной: нараставшее христианское смирение вылилось у него в чрезмерную сдержанность в статьях. Под влиянием веры он боялся делать слишком далекоидущие заявления, что приводило к особой сухости его прозы. Он хотел, чтобы его работы открывали свои глубины только тем, кто готов к вдумчивому осмыслению. Он полагался на то, что другие разъяснят тщательно зашифрованные выводы из его уравнений – во многом так же, предполагает Гамильтон, как апостолы Иисуса разъясняли его скупые проповеди. «В этом процессе я, думаю, был избран его первым учеником», – писал он[368]. Гамильтон умер спустя четверть века, по-прежнему твердо убежденный, что уравнение Прайса пока не явило миру всю свою красоту.

Это остается верным и сегодня: идея Прайса создать обобщенную науку об отборе так и не реализована. Уравнение Прайса является фундаментальной теоремой эволюции и может быть использовано для вывода других важнейших теорем эволюции. Общность уравнения придает ему силу. Эта же общность толкает исследователей, незнакомых с его нюансами, на его неверное применение. Некоторые отвергали его как тавтологию, как всего лишь статистическое тождество. Другие поражались его глубине. Биофизик Стивен Франк утверждал, что уравнение Прайса во многом созвучно с несколькими отдаленными областями науки. Фундаментальные уравнения термодинамики, физической механики и байесовского вывода, например, включают максимизацию некоторой величины (соответственно, энтропии, импульса и информации), что напоминает о роли приспособленности в работе Прайса. Франк считал, что уравнение Прайса накладывает «мощные ограничения на геометрию изменений»[369] и «намекает на существование на более низком уровне единой математической структуры», объединяющей эти области. Возможно, между естественным отбором и теорией информации, энтропией, вероятностью и прочей фундаментальной физикой существует глубокая формальная связь, причем она выражена в архитектуре обманчиво простого уравнения.

Ученые обнаружили, что не соответствующий нашим интуитивным представлениям процесс эволюции – использование случайности для накопления порядка – лучше всего описывается на языке, впервые разработанном любителями азартных игр. Идея Дарвина на первый взгляд выглядела невозможной. Казалось абсурдным предполагать, что такой изысканный орган, как глаз, мог возникнуть случайно. Но жизнь действует посредством необъятности. За огромные временны́е промежутки эволюции различные виды приобрели свою особую гениальность. Естественный отбор – это процесс, порождающий невероятность высочайшей степени. «Невозможные» соотношения численности полов, зафиксированные Арбетнотом, оказались результатом не случайности и не Божественного промысла, а игры отбора, идущей на протяжении миллиардов лет.

Хотя многие биологические сущности не имеют мозга как такового, игрокам здесь не обязательно иметь разум, а только желания. У любого живого организма есть потребности – всем им нужна энергия и условия, необходимые для поддержания себя. Между двумя живыми существами, чьи желания каким-то образом взаимосвязаны – одно, скажем, питается бактериями, а другое – амебами, которые питаются теми же бактериями, – начинается игра. Игры предшествуют мозгу – фактически они являются залогом появления мозга, поскольку виды вырабатывают все более изощренные контрмеры, чтобы превзойти друг друга в ходе эволюционной истории. Мы можем воспринимать игры как то, что формирует само понятие «я»: мы определяем себя в противопоставлении нашим партнерам по игре. «Я» обнаруживает свои границы по отношению к другим. Последние 400 лет научного прогресса решительно пошатнули представления человечества о своем положении в мироздании. Астрономия вытеснила нас из центра вселенной, геология – из центра времени, а биология – из центра жизни. Вместо этого мы стали всего лишь последствиями необъятных и безразличных к нам физических процессов. Мы не играем в игру жизни – наше бытие разыгрывается в ходе этой игры.

Подобно тому как экономисты опасались, что их область никогда не станет строгой наукой, биологи долгое время думали, что исследование жизни обречено оставаться собиранием фактов. Теория игр дала биологии, как и экономике, теоретическую основу. Но теория игр – несовершенная основа для эволюции по той же причине, по которой она плохо подходит для экономики: она статична; она описывает точки равновесия. Эволюция – это процесс изменения.