Все началось с измены - Рина Рофи

Я улыбнулась, глядя на его всё ещё расслабленное лицо.

— Да, — прошептала я в ответ. — А ты?

— М-м, — он промычал, и уголок его губ дрогнул в чём-то, отдалённо напоминающем улыбку. Наконец он открыл глаза. Зелёные, немного затуманенные сном, но мгновенно фокусирующиеся на мне. — Теперь да. — Он повернулся на бок, чтобы смотреть на меня прямо, его рука, лежавшая поверх одеяла, потянулась и коснулась моей щеки. — Как спалось?

— Хорошо, — ответила я честно, прижимаясь щекой к его ладони. — Просто… спалось. Без всего. Ты?

Он помолчал, его взгляд стал изучающим, будто проверяя мои слова.

— Лучше, чем за всю прошлую неделю, — признался он наконец. — Знать, что ты здесь, рядом, и спишь… это лучший транквилизатор.

Он приподнялся на локте, его тень накрыла меня.

— Ничего не болит? — спросил он уже более деловым тоном, но в глазах оставалась тревога.

— Немного. Голова. Но не сильно, — поспешила я его успокоить. — И… голодна.

Это заявление, кажется, обрадовало его больше, чем заверения о здоровье. Пища — это жизнь, это нормальность.

— Отлично, — сказал он, и его лицо наконец осветилось настоящей, лёгкой улыбкой. — Значит, Георгию будет чем заняться. А нам… — он бросил взгляд на окно, где свет становился ярче, — нам стоит насладиться этим. Просто лежать. Пока дом не проснётся окончательно и не начнёт требовать своего.

Он снова опустился на подушку, но теперь повернулся ко мне, обвивая рукой мою талию и притягивая чуть ближе, осторожно, без давления. Просто чтобы чувствовать.

— Согласна, — прошептала я, закрывая глаза и наслаждаясь теплом его тела и непривычной, сладкой ленью выходного утра.

За дверью послышались осторожные шаги — наверное, Георгий. Потом — более быстрые: Демид. Но пока что дверь в спальню оставалась закрытой и у нас было это тихое утро. Наше первое мирное утро после бури. И оно было прекрасно в своей простой, обыденной, такой долгожданной нормальности.

Его рука медленно, почти гипнотически гладила меня по спине через тонкую ткань сорочки. Каждое прикосновение было тяжёлым, полным невысказанной нежности и той самой, глубокой усталости, что остаётся после долгой битвы. Я зарылась в него глубже, уткнувшись лицом в его шею, в тёплую кожу, пахнущую сном и им. Это был мой якорь. Единственная точка реальности, которая не колебалась.

И тогда, прямо над моим ухом, в тишине нашей комнаты, прозвучали слова, которые он, наверное, носил в себе все эти дни, но не решался высказать. Голос его был низким, сдавленным, лишённым всей привычной твёрдости.

— Маша… я… я боялся, что потерял тебя. Совсем.

От этих простых слов у меня внутри всё сжалось. Это был не Маркус-защитник, не Маркус-мститель. Это был просто человек. Напуганный до смерти. Потерявший опору. Тот, кто видел, как мир, который он только начал выстраивать, рухнул у него на глазах.

Я не нашла слов. Какие слова могли покрыть этот страх? Вместо этого я обняла его сильнее. Вцепилась в его рубашку, прижалась всем телом, стараясь передать через это объятие всё: «Я здесь. Я жива. Ты не потерял. Ты нашёл. Ты всегда найдёшь».

Он ответил на это объятие, сжав меня так, что на секунду стало трудно дышать. Но это была не боль, а необходимость. Физическое подтверждение того, что я здесь, в его руках, целая.

— Я знал, что он где-то есть, — прошептал он уже в мои волосы, его голос стал тише, но напряжённее. — Знал, что он зол. Но допустить такое… Просто думать об этом… — Он не договорил, но я чувствовала, как по его спине пробежала мелкая дрожь.

— Он не отнимет у нас ничего больше, — сказала я твёрдо, насколько позволял шёпот, прижатый к его коже. — Ни одного дня. Ни одной ночи. Ничего. Ты слышишь?

Он сделал глубокий, прерывистый вдох, как будто впервые за долгое время позволяя себе дышать полной грудью.

— Слышу, — выдохнул он. Потом отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть мне в лицо. Его глаза были влажными. Я видела слёзы в его глазах впервые. — И я больше не допущу. Никогда. Ты — моя. Наша. И этот дом… он теперь твой щит. На всю жизнь.

Это было не романтическое признание. Это была клятва. Суровая, выкованная в горниле его страха и ярости. Он не просто любил меня. Он брал на себя ответственность за мою безопасность, за моё будущее, как самое главное дело своей жизни.

Я кивнула, не в силах говорить, и снова прижалась к нему. Мы лежали так, сплетённые воедино, пока за окном окончательно не рассвело, а шаги за дверью не стали отчётливее. Но даже когда в дверь осторожно постучали и просунулась взъерошенная голова Демида, Маркус не спешил меня отпускать. Он лишь ослабил хватку, позволив мне повернуться к сыну, но его рука так и осталась лежать у меня на талии, тёплая, тяжёлая, неотъемлемая. Как и его слова. Как и этот новый, нерушимый обет, данный в тишине рассвета.

Демид, забравшийся к нам на кровать и устроившийся между нами, посмотрел на отца своими большими, серьёзными глазами. Вопрос висел в воздухе уже несколько дней, но он боялся его задавать. Сейчас, в этой утренней безопасности, под защитой наших объятий, он набрался смелости.

— Папа… — начал он, ковыряя пальцем узор на одеяле. — А что… что с ним стало? С тем… плохим дядей?

Маркус не сразу ответил. Его рука на моей талии слегка напряглась. Он посмотрел на сына, и в его взгляде не было ни гнева, ни желания скрыть. Была суровая, взрослая правда.

— Его задержали в том же доме, сын, — сказал он ровным, спокойным тоном, без лишних подробностей. — С полицией, которая приехала за Машей. У него нашли оружие. Были записи на телефоне… и другие доказательства. За это его точно посадят. Надолго. Будь уверен.

Демид слушал, не мигая. Потом кивнул, как будто получил важную, но ожидаемую информацию.

— Хорошо, — сказал он просто. И после паузы добавил: — Чтобы он больше никогда никого не обидел. Особенно Машу.

— Чтобы больше никогда, — твёрдо подтвердил Маркус. Его взгляд встретился с моим, и в нём я прочитала то, что не сказал сыну: что этот человек больше не увидит свободы. Что Маркус сам проследит за каждым этапом суда, за каждым днём в камере. Что месть будет холодной, законной и неумолимой. И что Демиду пока знать об этом не нужно.

Я сама кивнула, глядя на Демида, подтверждая его слова. Не для того, чтобы его успокоить.