Все началось с измены - Рина Рофи
Но его слова — «но я бы хотел» — уже поселились внутри, как маленькое, тёплое, очень страшное и очень желанное семя. Оно будет тихо лежать где-то в глубине, пока мы будем выращивать клубнику, заводить собаку и плескаться в бассейне. А там… посмотрим. Как он сказал — когда-нибудь.
Он слегка потрепал меня по бедру, сигнализируя, что момент серьёзности прошёл.
— А теперь, мисс Соколова, — сказал он уже обычным, слегка насмешливым тоном, — поскольку вы лишили нас кондиционера, а мороженое закончилось, предлагаю срочно искать новые способы охлаждения. Например, ты могла бы сбегать за ещё одним лимонадом. Со льдом. Много льда.
Я фыркнула, но слезла с его коленей, чувствуя, как жар медленно отступает, сменяясь привычной, тёплой легкостью.
— Приказ принят, — сказала я, делая подобие воинского салюта. — Но только если вы пообещаете не подпускать Демида к маркетплейсу без присмотра. А то он там, чего доброго, братика закажет с доставкой на завтра.
Маркус рассмеялся, и этот смех снова сделал всё на свете простым и правильным.
— Договорились. Иди, а то я таки могу растаять. И это будет целиком на твоей совести.
Я пошла в дом, босиком по нагретым доскам террасы, и на губах у меня играла улыбка. Мир снова встал на свои места. Но где-то глубоко внутри тихо звенели его слова, сказанные шёпотом на ухо. И это звонкое, тревожное, сладкое эхо, казалось, останется со мной надолго.
Глава 19
Мама Миа
Идиллию вечера разорвал необычный звук — быстрые, почти бегущие шаги по гравийной дорожке. Это был Георгий. Но не тот Георгий, что движется бесшумной, несуетливой тенью. Он практически влетел на террасу, и на его всегда безупречно невозмутимом лице читалась редкая, почти паническая спешка. Он даже слегка запыхался.
— Господин! — выдохнул он, обращаясь к Маркусу, и его голос сорвался на более высокую, чем обычно, ноту. — Господин, ваша мама! Она… Завтра!
Последнее слово он произнёс так, как будто объявлял о падении метеорита прямо на наш клубничный склон.
Воздух на террасе застыл. Лёгкая улыбка сошла с лица Маркуса, сменившись абсолютной, ледяной неподвижностью. Он не шелохнулся, лишь его пальцы, лежавшие на подлокотнике шезлонга, резко сжались, побелев в суставах. Казалось, даже жаркий воздух вокруг него похолодел на несколько градусов.
Я застыла на месте, с пустым кувшином для лимонада в руках.
Тишину, звенящую, как натянутая струна, взорвал Демид. Он выскочил из-за угла дома, весь перемазанный землёй, но с сияющим от восторга лицом.
— Бабушка⁈ Бабушка приедет? УРА-А-А-А-А-А-А!!! — Он подпрыгнул так высоко, что, казалось, вот-вот взлетит, и забегал вокруг нас, не в силах сдержать ликования. — Правда, пап? Правда? Она же в Испании жила! Ой, что ей показать в первую очередь? Клубнику! Или игровую?
Его радость была такой искренней, такой детской и такой контрастной на фоне сосредоточенного лица его отца и моей немой растерянности, что казалась почти сюрреалистичной.
Маркус медленно, очень медленно повернул голову к Георгию. Его взгляд был тяжёлым, как свинец.
— Завтра. Конкретно.
— Самолёт прибывает в Шереметьево в десять утра, господин, — доложил Георгий, уже немного пришедший в себя, но его голос всё ещё был непривычно напряжённым. — Я уже послал машину. Она намерена остановиться здесь. На… неопределённый срок.
«Неопределённый срок». Эти слова прозвучали как приговор. Маркус закрыл глаза, сделав глубокий, медленный вдох. Когда он открыл их снова, в них уже не было паники. Была та самая, знакомая по деловым встречам, холодная, расчётливая собранность.
— Хорошо, Георгий. Подготовьте… — он запнулся, как будто подбирая слова для описания апокалипсиса, — подготовьте всё необходимое. Лучшую гостевую спальню. И… будьте на связи.
— Слушаюсь, господин.
Георгий кивнул и удалился, уже возвращаясь к своей обычной, бесшумной манере движения, но напряжение в его спине всё ещё читалось.
Демид, не обращая внимания на ледяную атмосферу, продолжал прыгать вокруг отца.
— Пап, а она надолго? Мы ей всё покажем! И Машу познакомим! Ой, она так обрадуется!
Маркус наконец перевёл взгляд на сына, и в его гладах на мгновение смягчилась ледяная корка, сменившись сложной смесью любви, боли и усталости.
— Да, сын. Познакомим. — Он сказал это так, как будто объявлял о предстоящей сложной операции. Затем его взгляд нашёл меня. Он был немым, но красноречивым. В нём читалось: «Приготовься. Всё сейчас изменится».
Я стояла, чувствуя, как под ногами колеблется та самая, только что обретённая почва под ногами. Наш уютный, хаотичный мирок с клубникой, планами на бассейн и разговорами о будущем готовился к вторжению. Вторжению из другого времени, из другой жизни Маркуса. Вторжению в лице его мамы.
Завтра. Всё изменится завтра. И пока Демид ликовал, предвкушая встречу с любимой бабушкой, я ловила ледяной, отстранённый взгляд Маркуса и понимала — грядёт не визит родственницы, а настоящий шторм.
— Маркус… если… ты не готов… я могу уехать пока…
Его реакция была мгновенной, словно от щелчка выключателя. Ледяная отстранённость, сковавшая его на мгновение, сменилась чем-то острым, почти животным. Он резко встал с шезлонга, и два широких шага отделяли его от меня.
— Нет! — Его голос прозвучал не громко, но с такой стальной, не допускающей возражений силой, что я инстинктивно отступила на шаг. — Даже не думай!
Он был прямо передо мной теперь. Его руки схватили меня за плечи — не больно, но крепко, так, чтобы я не могла вырваться или даже отвести взгляд. Его зелёные глаза горели в полумраке наступающего вечера. В них не было ни капли сомнения или той холодной расчётливости, что была секунду назад. Была только дикая, неистовая решимость.
— Здесь, — прошипел он, и его пальцы впились мне в плечи. — Ты останешься здесь. Рядом со мной. Поняла?
Он тряхнул меня слегка, заставляя встретиться с его взглядом. В нём читался не приказ хозяина, а мольба человека, который видит, как его только что обретённая опора пытается уйти из-под ног в самый неподходящий момент.
Он отпустил одно моё плечо, чтобы провести рукой по моей щеке. Его прикосновение было тёплым и немного дрожащим.
— Ты не убежишь. Я не позволю. Это не твой бой, чтобы от него бежать. Это наш. И мы встретим его вместе. Всё, что у меня есть сейчас, что по-настоящему важно… это здесь. На этой террасе. И я не намерен это прятать или отдавать.
Он говорил с такой простой, варварской прямотой, что у меня перехватило дыхание. Весь страх, вся неуверенность, что поднялись во мне
