Поймать мотылька - Катерина Черенёва

Она подошла почти вплотную. Он мог видеть каждую ресничку, каждую едва заметную веснушку на её носу. Глеб мог чувствовать тепло, исходившее от неё. И это было невыносимо.

— Я знаю, — сказала она просто.

Два слова. Но они пробили его защиту и вонзились прямо в сердце.

— Я знаю, что ты — это Обсидиан.

Она смотрела ему прямо в глаза, не давая отвести взгляд. Он ждал обвинений, криков, истерики. Но она продолжала говорить тем же ровным, спокойным голосом, в котором не было ни капли ненависти.

— Я знаю про форум, про задания, про техники. Я знаю, что это была игра. Эксперимент. Я всё знаю.

Она помолчала, давая ему осознать её слова. Он стоял, прижатый к стене, и чувствовал себя так, словно с него заживо сдирают кожу.

— И это ничего не меняет.

Он вскинул на неё взгляд, не веря своим ушам. Что?

— Ты слышишь меня, Глеб? — она шагнула ещё ближе, и её рука легла ему на грудь, прямо туда, где бешено колотилось сердце. Её ладонь была тёплой. — Это ничего не меняет. Потому что я полюбила не идеального Наставника и не жестокого начальника. Я полюбила того, кто прячется за обеими этими масками. Того, кто заставлял меня есть, когда я забывала об обеде. Того, кто злился, когда я ходила без шапки. Того, кто однажды в лифте испугался не меньше, чем я. Я люблю тебя. Не директора Кемнёв Групп и не Обсидиана. Тебя.

Её слова были чистой, дистиллированной уязвимостью. Она не просто сорвала с него маску. Она сняла свою собственную и положила ему в руки своё бьющееся, живое сердце. Она предложила ему то, чего он боялся больше всего на свете. Безусловное принятие. Настоящую близость.

И его мир раскололся.

Одна часть его, тот маленький, испуганный мальчик, который всё ещё жил где-то глубоко внутри, отчаянно хотела поверить ей. Хотела протянуть руку и принять этот дар. Сдаться. Перестать бороться. Впустить в свою ледяную тюрьму тепло.

Но другая часть, та, что была создана из боли, предательства и страха, забила тревогу. Она кричала, что это ловушка. Что это самая опасная манипуляция из всех. Что любовь — это слабость. Что уязвимость — это смерть. Что как только он поверит, как только откроется, — его снова предадут. Снова уничтожат.

И эта часть победила.

Защитные механизмы, отточенные годами, сработали с оглушительной силой. Страх был сильнее надежды. Боль была сильнее любви.

Он сбросил её руку со своей груди, как будто она его обожгла. Он сделал шаг вперёд, заставляя её отступить. Его лицо превратилось в ледяную, непроницаемую маску.

Пришло время нанести ответный удар. Самый жестокий, самый болезненный. Удар, который убьёт в ней все чувства. Который заставит её ненавидеть его. Потому что её ненависть была безопаснее её любви.

Он посмотрел на неё сверху вниз, холодно, презрительно, как на неразумное насекомое. И он заговорил, чеканя каждое слово, вкладывая в него весь холод, на который был способен.

Глава 25.2. Поражение

Он смотрел на меня сверху вниз, и человек, которого я видела секунду назад, исчез. На его месте была идеально собранная маска жестокости. Он выпрямился, пытаясь давить авторитетом, ростом, холодом. Это было так предсказуемо.

— Любовь? — он произнёс это слово с таким пренебрежением, словно рассказывал о чём-то неприличном. — Не будь наивной, Верескова.

Он назвал меня по фамилии. Классический приём, чтобы выстроить дистанцию. Шаг номер один из учебника «Как спрятаться от своих чувств».

— Это была игра, — продолжал он, чеканя слова, словно зачитывая приговор. — Эксперимент. Довольно интересный, надо признать. Посмотреть, можно ли из забитой мышки сделать что-то функциональное. Использовать её комплексы, её жажду подчинения.

Я слушала его и не чувствовала боли. Я чувствовала… разочарование. Я видела перед собой не всемогущего Доминанта и не гениального стратега. Я видела маленького, напуганного мальчика, который отчаянно пытается казаться страшным, чтобы никто не увидел, как у него дрожат коленки.

— Твои так называемые «чувства», — он сделал в воздухе театральные кавычки, — это побочный эффект. Простая химическая реакция. Синдром привязанности к своему мучителю. Это предсказуемо. И опасно.

Он говорил всё это, а я смотрела на него и думала: «Боже, какой детский сад». Он так старательно строил из себя монстра, но его выдавали глаза. В них был не холод, а паника. Он не нападал. Он защищался.

— Я не собираюсь в этом участвовать, — закончил он тихим, угрожающим шёпотом. — Игра окончена. Эксперимент завершён. И его результаты меня разочаровали. Объект стал слишком непредсказуемым.

«Объект». Он бросил это слово как своё последнее, самое мощное оружие. Но оно не взорвалось. Оно упало на пол с глухим, жалким стуком.

Я молчала, давая тишине сделать своё дело. Он ждал моих слёз, моей боли. А я просто смотрела на него с лёгким, едва заметным любопытством, как энтомолог на редкое, но очень пугливое насекомое.

И тогда я рассмеялась.

Тихо, негромко, но мой смех в гулком коридоре прозвучал как пощёчина. Это был не истерический смех. Это был смех человека, который внезапно увидел всю абсурдность ситуации.

Глеб вздрогнул. Его идеальный сценарий только что дал сбой.

— Разочаровали? — переспросила я, и в моём голосе прозвучали нотки сарказма, которых он никогда от меня не слышал. — Правда? А по-моему, результаты превзошли все ожидания. Ты хотел создать идеальную функцию? Сильную, думающую, не боящуюся принимать решения? Ты её получил. Вот она я.

Я сделала шаг к нему, и теперь уже он выглядел тем, кто прижат к стене.

— И знаешь, что самое смешное, Глеб? — я впервые назвала его по имени без отчества, просто, как равного. — Ты потратил столько времени, чтобы научить меня не бояться. Смотреть в лицо своим страхам, анализировать их, идти вперёд. А сам… сам ты так и не усвоил свой главный урок. Ты боишься. Ты до смерти боишься своих собственных чувств. Ты готов построить вокруг себя ледяную крепость, нести этот пафосный бред про «объекты» и «эксперименты», лишь бы не признавать очевидного.

Я видела, как ходят желваки на его лице. Я попала. Точно в цель.

— Я люблю тебя. Да, — сказала я спокойно и твёрдо, глядя ему в глаза. — И ты можешь сколько угодно прятаться от этого факта за своими масками. Можешь называть это «побочным эффектом». Но мы оба знаем правду. И ты её боишься.

Я помолчала, давая ему это проглотить.

— Но знаешь что? Это твой выбор. Ты научил меня делать выбор, и я свой