Жестокая любовь - Ана Уэст
Пронзительные голубые глаза смотрят на меня с квадратного лица, его левую щёку пересекает изогнутый шрам, который тянется от глаза вниз по всей длине челюсти.
Он делает шаг вперёд.
— Ты знаешь, кто я? — Он говорит с едва заметным русским акцентом, и в моей душе, помимо ярости, поднимается смущение.
— Феликс, — выплёвываю я, стараясь не обращать внимания на приглушённое хныканье Арчера, которого грубо трясёт удерживающий его здоровяк. — Феликс Ленков.
Феликс кивает, затем поднимает руку, и ствол пистолета убирается от моей спины. Я бросаю на виновника гневный взгляд и через мгновение поднимаюсь на ноги.
— А ты, значит, Киллиан Скарано? — Спрашивает он.
Как будто он не знает, кто я такой, чёрт возьми!
— Да, — выдавливаю я, и моё тело напрягается, каждая мышца готова прийти в движение по первому сигналу.
Феликс улыбается.
— Нам нужно поговорить.
ГЛАВА 10
КИЛЛИАН
Феликс Ленков хочет поговорить.
Я не хочу давать ему ни единого шанса, но ситуация требует этого. Если есть шанс выжить, я не уйду отсюда без Арчера, без своих людей. Нас застали врасплох, возможно, мы слишком уверовали в лёгкость, с которой расправлялись с другими русскими ублюдками, но это чертовски хороший повод для пробуждения.
Ярость бурлит где-то на поверхности, угрожая вырваться наружу и обрушиться на самого близкого ко мне человека, но если я хочу выбраться отсюда живым, мне нужно быть осторожным. Мне нужно вести себя умно.
Я делаю глубокий, слегка болезненный вдох, потому что мои рёбра протестуют после того, как меня швырнули в стену, и беру ярость под контроль.
— Странный способ начать разговор, — выплёвываю я.
— С тобой непросто связаться, — спокойно отвечает Феликс. В его русском акценте столько мягкости. Должно быть, он проводит в Америке больше времени, чем на родине.
— Ты мог бы позвонить.
— Ты бы не ответил. — Замечает Феликс и снова непринуждённо улыбается, как будто мы ведём светскую беседу.
— Точно, я больше люблю переписываться.
Включаю типичного Киллиана.
— Я знаю, зачем ты здесь, — начинает Феликс, не сводя с меня пронзительного взгляда. Я с лёгкостью принимаю его вызов.
— Знаешь?
— Да. Ты подозреваешь, что я приложил руку к смерти Каллахана Райана, верно? — Он приподнимает бровь.
— С чего бы мне так думать?
— Признаю, всё было прекрасно спланировано. Такое грязное покушение на твою жизнь, обставленное как месть за смерть моего брата. — Феликс цокает языком и наконец отводит от меня взгляд, качая головой. Его взгляд падает на Арчера, который смотрит на него с такой ненавистью, что я почти горжусь им.
— Семья защищает семью, я это понимаю, — отвечаю я, — но убить моего тестя? Это уже слишком. — Вот оно. Мои слова – тонкое напоминание о связи между ирландцами и итальянцами. Скрытая угроза волны, которая вот-вот сотрёт русских с лица земли.
— Верно, но это была не моя бомба, — отвечает Феликс и слегка наклоняет голову. Мужчина, державший Арчера, отпускает его, и тот с кряхтением падает вперёд, прижимая руку к ране, чтобы остановить кровотечение.
Чёрт, надеюсь, рана неглубокая.
— Ты мне не поверишь, но те, кто это сделал, похоже, решили, что обвинить в этом кого-то вроде меня – это их выход. Ты был мишенью. Ты всегда был мишенью, Киллиан. Пахан и его… отсталые последователи не знают, когда нужно остановиться, как голодные псы с окровавленными зубами. — Феликс снова смотрит на меня. — Я ненавидел своего брата, просто презирал его. Эта ненависть растёт с каждым днём, когда я смотрюсь в зеркало. — Он поднимает руку с татуировками на костяшках и указывает на шрам на своём лице.
— Отношения в твоей семье меня не касаются, — сухо заявляю я, борясь с желанием посмотреть на Арчера и убедиться, что с ним всё в порядке. Я не могу позволить себе дать этому ублюдку хоть дюйм.
— Справедливо, — пожимает плечами Феликс так непринуждённо, так спокойно.
Неужели он не видит во мне угрозы? Неужели он не испытывает ко мне никакого уважения или он просто глуп?
— Мой брат был из другого времени, более древнего. Как и другие бригадиры и пахан, ну... — Феликс усмехается, и у меня внутри всё сжимается. Такое открытое неуважение к своему лидеру? В нашей семье подобное привело бы к смерти.
— Я бы предпочёл, чтобы ты перешёл к делу, пока мой друг не истёк кровью, — бормочу я и на этот раз не в силах сопротивляться желанию. Я бросаю взгляд на Арчера, и он отвечает мне усталым, но решительным взглядом. Его плечо почти полностью залито кровью, которая стекает по шее, но огонь в его глазах успокаивает меня.
— Конечно. Хотя мне жаль, что так вышло, — говорит Феликс, и я снова обращаю на него внимание.
Он сожалеет?
— Я не так представлял нашу встречу. Я хотел, чтобы ты пришёл, чтобы мы могли поговорить без кровопролития, — продолжает он. — Я считаю, что мы на распутье. Наша семья не переживёт эту войну, и все это видят. Я вижу это, и все подчинённые видят это. Текущие масштабы смертей и разрушений, которые вы на нас обрушиваете, нам не по силам. Мы на грани вымирания.
— Ты что, хочешь, чтобы я тебя пожалел? — Огрызаюсь я, и во мне поднимается гнев, обжигая горло и придавая моим словам огненный оттенок. — Должен ли я сочувствовать тебе из-за боли, которую ты заслуживаешь после всего того дерьма, что ты и тебе подобные устроили в моей семье?
Угрожали Каре, убивали моих людей, убили Каллахана, чуть не убили меня, список можно продолжать.
— Нет! — Рявкает Феликс, и его расслабленная манера поведения исчезает. — Я не хочу жалости и не прошу прощения. Разве подчинённые, которых взяли с собой, заслуживают смерти за то, к чему они не имеют никакого отношения? Как долго мы будем расплачиваться за грехи наших семей? Я понимаю, что всё не так однозначно сейчас, но я прихожу к вам с оливковой ветвью в руке. Мы хотим мира. Мы хотим перемирия, шанса на сосуществование, прежде чем у нас не
