Отец жениха. Запретный контракт - Ира Далински

— Добрый вечер, Лея. Ужин, — она ставит поднос на стол у кресла. Её взгляд абсолютно нейтрален, профессионален. — И одежда на ночь. Барсов велел передать, чтобы вы обязательно поели. До последней крупинки, — она делает едва уловимую паузу, подчеркивая последние слова.

— Спасибо, — бормочу я.

Мария кивает и так же тихо удаляется.

Я подхожу к столу. На подносе — тарелка с дымящимся стейком, овощами-гриль, легкий салат, теплая булочка и небольшой десерт в креманке. Порция огромная, рассчитанная на уставшего после тяжелого дня мужчину, а не на меня.

И куда в меня столько? Он что, решил откормить меня с первого дня? Или это такой тонкий намёк, что я слишком худая?

Я беру пакет. Внутри мягкая, дорогая пижама из нежно-голубого шёлка, явно новая, с бирками, и базовый набор туалетных принадлежностей.

Я сажусь на край стула, смотрю на этот роскошный ужин в чужом доме, в чужой пижаме, с губами, которые до сих пор помят вкус другого человека. И понимаю, что ничего не понимаю. Ни в его странной злости-не-злости. Ни в этой заботе, которая звучит как приказ. Ни в бешеном стуке собственного сердца, когда Теймураз смотрел на меня.

Закрываю лицо руками. Завтра всё будет проще. Надо просто пережить эту ночь и не думать о том, как он сказал «Ошибка?». И не вспоминать, как его губы отвечали моим.

Аппетита нет совсем, но почему-то гложет чувство, что ослушаться его в этом — страшная идея. Я беру вилку, механически отрезаю крошечный кусочек стейка. Это хоть какое-то действие. Хоть какая-то точка опоры в этом рухнувшем мире.

Глава 15

Теймур

Господи. Что она со мной делает.

Её губы… они мягче, чем я представлял за все эти долгие, мучительные месяцы. И в тысячу раз смелее. Этот поцелуй был как взрыв.

Её маленькие руки на моей шее… Я чуть не сломался. Чуть не забыл обо всём: о сыне, о договоре, о приличиях. Захотел затоптать этот огонь в ней и разжечь его снова, уже свой, чтобы горел только для меня.

А теперь она говорит эту чушь как будто я слепой. Как будто не чувствовал, как она ответила мне. В каждом вздохе, в том, как она прижалась… Чёрт. Она до сих пор в моей рубашке. И под ней… Нет. Не сейчас. Сейчас в её глазах паника дикого зверька, попавшего в капкан. Если я сейчас сделаю шаг, она сломается или сбежит навсегда. Надо брать под контроль. Себя. Её. Ситуацию.

Я не ухожу. Я стою в темноте коридора, прислонившись лбом к прохладному дереву двери. Физическая боль — ничто. Она тусклая, далёкая. Вся ярость, всё животное напряжение сконцентрировалось где-то в солнечном сплетении, тяжёлым, раскалённым шаром.

Ошибка.

Это слово висит в темноте перед глазами, жжёт изнутри. Оно звучало в её испуганном, виноватом голоске, как приговор.

Ошибка.

Тот поцелуй. Этот взрыв, к которому я шёл месяцы у себя в голове. Этот вкус, который сводил с ума ещё до того, как я к нему прикоснулся. Дрожь её тела, впервые не от страха, а от чего-то иного. Ответный вздох, который она вдохнула в меня. Всё это она называет ошибкой.

Я с силой отталкиваюсь от двери, прохожу несколько шагов по коридору, останавливаюсь. Дышу тяжело, как бык после боя. В глазах до сих пор стоит её образ: зелёные глаза, расширенные от испуга и стыда, губки с такой чёткой аркой над верхней, всегда сума сводили, слегка припухшие, влажные от меня. Мои собственные помнят их текстуру. Удивительно нежные и сочные. Как спелая ягода, которая вот-то лопнет. Как она сама.

Вся.

Хрупкая. Кажется, дунь и рассыплется. Но внутри… внутри стальной стержень. Она дерзнула. Дерзнула использовать меня, чтобы уязвить того ничтожного мальчишку. И в этот миг она была не сахарной ватой. Она была огнём. Острым, опасным, манящим пламенем. И я хотел этот огонь.

Хочу до сих пор. Хочу не просто поцеловать. Хочу растопить эту хрупкость на языке, смаковать каждый её вздох, каждый сдавленный стон. Хочу, чтобы она перестала бояться. Чтобы смотрела на меня не как на спасителя или тирана, а как на мужчину. Только мужчину.

И этот вид… Боже правый. Когда я увидел ее в своей рубашке. Чёрная, матовая ткань на её бледной коже. И то, что под ней… Оно не скрывало, а подчёркивало каждый изгиб, каждую линию её хрупкого, маленького тела, которое вдруг предстало передо мной в ошеломляющей, абсолютной женственности.

Да, Теймураз. Это был удар ниже пояса в прямом смысле. Чистой воды провокация, в которой не было ни капли её умысла. Оттого она и была в тысячу раз сильнее. В тот миг я едва не потерял последние остатки контроля. Не схватил её. Не прижал к той же стене и не доказал телом, насколько это — не ошибка.

А она… она просит прощения. Говорит, что больше никогда.

«Никогда» — не существует, Лея. Особенно когда ты теперь под моей крышей. В моём доме. Ты подписала договор, сама того не ведая. Не бумажный. Тот, что был скреплён губами. И я не собираюсь позволять тебе его разрывать.

Я слышу за дверью тихие шаги, шуршание пакета. Значит, Мария принесла всё необходимое. Хорошо. Пусть ест. Пусть поспит. Пусть пытается убедить себя, что всё это — стресс и случайность.

Я отворачиваюсь и медленно иду в гостевую спальню. Она находится в другом крыле. Далеко. Нарочно далеко. Потому что если я останусь рядом… если услышу её шаги за стеной…

Я срываю пиджак, швыряю его на кресло. Расстегиваю воротник. Дышу всё так же тяжело. В воздухе, кажется, до сих пор витает её запах — лёгкий, чистый, с оттенком чего-то лёгкого цветочного, чисто её.

Подхожу к мини-бару, наливаю виски. Пью залпом. Алкоголь обжигает горло, но не гасит пожар внутри. Напротив, будто подливает масла. Она там. Одна. В моей рубашке. В моей постели.

И боится.

Боится меня. Боится этой силы притяжения, которую не может объяснить. Спишет на стресс. На усталость. На что угодно. Пусть.

Я буду смаковать тебя, Лея. Как редкое вино. Как изысканный десерт. Каждый твой испуг, каждую непроизвольную улыбку, каждую искорку гнева в твоих глазах. Я добьюсь, чтобы слово «ошибка» навсегда стёрлось из твоего лексикона. Чтобы ты сама попросила, чтобы это повторилось.

Я ставлю бокал, смотрю в темное окно, где отражается моё искажённое напряжением, и