Стигма - Эрин Дум
Если в повседневной жизни я проявляла отвагу и решимость, способные сдвинуть горы, то, заболев, не могла даже встать с постели.
С тяжелой головой, слабая и оцепеневшая, я свернулась в позе эмбриона и сумела сформулировать только одну безрадостную мысль: в доме нет жаропонижающего. Я могла бы одеться, выйти на пробирающий до костей холод и, пройдя два квартала, доплестись до аптеки, но у меня не было сил даже высунуть руку из-под одеяла.
К счастью, сегодня был понедельник – выходной. По крайней мере, у меня есть день, чтобы попытаться встать на ноги и не просить у Зоры отгул.
Сонливость придавила меня к кровати, как каменная плита, поэтому я не стала обедать и продолжала лежать в постели, пока не раздался звонок в дверь.
С растрепанной косичкой, в старом спортивном костюме я поплелась в прихожую открывать.
На пороге стояла Кармен. Она собиралась забрать Олли из яслей, где иногда оставляла ее до полудня, а потом погулять с ней в парке. Кармен приготовила свои фирменные тортильи и принесла мне несколько лепешек, завернутых в фольгу. Протягивая угощение, она обратила внимание на мой измученный вид: темные круги под глазами, нездоровая бледность. Я сказала, что температурю и жду, пока полегчает, чтобы сходить в аптеку за каким-нибудь лекарством.
Вскоре Кармен вернулась с таблеткой ибупрофена. Когда она с понимающей улыбкой вручила ее мне и посоветовала обращаться к ней по любому поводу, мои холодные пальцы дрогнули от чувства благодарности. Такое со мной случилось впервые за много лет.
Я поблагодарила Кармен и, как только дверь закрылась, выпила таблетку.
Решив не ложиться снова в постель, я затащила себя под горячий душ, чтобы взбодриться. Затем, укутавшись во флисовое одеяло, устроилась на одном из кухонных табуретов. Я сидела там до тех пор, пока тишина, недомогание и вялость не начали проникать в мои мысли и не пихнули меня сначала на диван, затем на ковер и, наконец, к входной двери.
«Ты чувствуешь себя одинокой» – эта фраза обнажила хрупкость, которую я слишком долго носила в себе. Слова расползлись по моему сердцу паутиной трещин, задели меня за живое, показали то, что я скрывала под несокрушимой броней своей души.
Одиночество сопровождало меня, наверное, всегда. Когда я отдалялась от других детей, когда замыкалась в коконе, чтобы не слышать их голосов, злых комментариев, не видеть их косых взглядов; когда я рассыпалась на части перед сном и собиралась с силами утром, слезами и зубами защищая то, что у меня было, борясь, чтобы у меня не отняли маму. Когда я думала, что могу быть как все, жить жизнью, похожей на красивый фильм, наполненной любовью, которая не требует от меня ничего сверх меры; когда я поняла, что дружба – это обман, основанный на доверии, которого на самом деле нет.
Я была одинока, потому что сама себя опустошила.
Я была одинока, потому что не хотела расставаться с иллюзией, за которую держалась мертвой хваткой.
Я была одинока, потому что старалась оградить ее ото всех, удержать при себе, защитить наши отношения, не замечая, насколько разрушительна боль, которую она мне причиняла.
Мне следовало снять доспехи, перестать быть эгоисткой и сорвать повязку с глаз.
Что такое наша с ней любовь? Исковерканные отношения, в которых я была матерью, а она – ребенком. Я помогала ей, потому что она не могла ходить самостоятельно. Я беспокоилась о том, чтобы она вовремя ела, спала и случайно не повредила себе что-нибудь. Я умирала каждый день, умоляя ее криками, которых она даже не слышала, врезаясь, словно ласточка, в ее потухшие глаза.
Я всегда думала, что страдание не подчиняет себе нашу с мамой жизнь. Но это было не так. Я стала частью боли, даже не осознавая этого. Я была слишком занята борьбой с этой болью и попытками убрать ее с глаз долой от той, кого люблю.
Я была слишком занята тем, что вырывала ее из своего сердца ногтями, но в конце концов со мной осталась только она, боль – единственная, кто понимал меня, кто всегда оставался рядом, кто утешал, когда я проигрывала очередную битву…
Погруженная в болезненные воспоминания, я не сразу услышала звук шагов за дверью в коридоре. Я узнала размеренный ритм его твердой поступи.
Я была уверена, что это он, потому что давно научилась узнавать о его появлении по звукам, причем где угодно, не только на нашем этаже.
Я всю ночь переживала из-за своих слов о том, что он не способен любить. Прокручивала вчерашнюю сцену в голове. Снова и снова слышала жестокость в своем голосе, чувствовала привкус гнева, видела бездну в его глазах, которая образовалась там задолго до меня.
Бросив в него эту фразу, я должна была испытать извращенное удовольствие, ведь, по словам Андраса, нас с ним объединял один и тот же разрушительный механизм.
Но все, что я чувствовала, – это противное жжение в солнечном сплетении.
В его глазах была правда, которая меня напугала. В его словах – осуждение жизни, которую я не могла изменить.
И в тот момент я была ослеплена яростным желанием причинить ему боль, сломать его, воткнуть руку ему между ребер и заставить его истекать кровью, как он сделал это со мной минуту назад. Я надеялась пробраться сквозь его нервы, найти и разорвать его сердце, поставить его самого на колени, как он поступал с моей душой всякий раз, когда касался меня взглядом. Я хотела заставить его испытать мучительную агонию, когда кипит кровь и больно дышать, в который раз не осознавая, что я цепляюсь за свою ярость, просто чтобы не упасть.
Возможно, он прав: мы не такие уж разные.
Усеянные ссадинами и синяками, покрытые тенями и белыми шрамами, жертвы самих себя и мучители других, сотканные из недостатков, которые опустошили наши глаза, лишив их света небес.
Я потянулась к ручке и приоткрыла дверь, увидела ковролин бутылочно-зеленого цвета, светлые стены и глухой угол, где заканчивался коридор, успела заметить промелькнувшую тракторную подошву ботинка.
Я провела рукой по краю двери, и она открылась немного шире.
Фигура появлялась передо мной постепенно,
