Грехи Флоренции - Ада Нэрис

Герцог захрипел от восторга, когда она опустилась перед ним на колени. Его перстень с фамильным гербом вонзился ей в подбородок, когда она целовала холодный металл.

Но Бьянка смотрела сквозь него —

На того, кто уже в мыслях срывал с нее жемчужные пуговицы.

На того, чьи зубы уже впивались в место, где сейчас жгло от пореза.

На единственного, кто видел в ней не приданое, а женщину.

Где-то зазвонили колокола. Гости зааплодировали. Герцог скрипуче засмеялся, обнажия почерневшие зубы.

А Лоренцо...

Лоренцо исчез.

Остался лишь алый след на мраморной колонне — возможно, вино. Или кровь.

Банкетный зал палаццо Арджента пылал от сотен свечей, их дым смешивался с тяжелыми ароматами жареного павлина, трюфелей и переспелых фруктов. Гости, разгоряченные крепкой мальвазией, громко обсуждали новобрачных:

— Говорят, герцог специально выбрал молодую, чтобы кровь освежить, — хихикала дама в павлиньих перьях.

— Да он и года не протянет, как его последняя жена, — ответил ей толстый купец, облизывая жирные пальцы.

Бьянка сидела на возвышении рядом с герцогом, ее свадебное платье — настоящее произведение искусства из серебряной парчи и жемчугов — казалось ей саваном.

— Моя жена будет носить траур по первому мужу еще месяц, — внезапно объявил герцог, хватая ее за запястье так, что кружевные манжеты впились в кожу. — А потом начнем делать наследника.

Его дыхание пахло лекарственной настойкой и чем-то гнилостным. Бьянка едва сдержала рвотный позыв.

И в этот момент между ними возник он.

Лоренцо.

С бокалом вина в одной руке и загадочной улыбкой на губах.

— Поздравляю, синьор. Вы приобрели настоящую жемчужину, — его голос звучал сладко, как отравленное вино. — Могу я пригласить новобрачную на танец? Это древняя традиция Медичи — благословлять брачный союз.

Герцог фыркнул, но кивнул — отказать родственнику правящей семьи он не мог.

Лоренцо протянул руку, и Бьянка вложила в нее свои пальцы, стараясь не дрожать.

Танцующий Лоренцо был опасен.

Его правая рука лежала на ее талии ровно там, где неделю назад оставил синяк своими зубами. Левая — держала ее ладонь, большой палец рисовал круги по чувствительной коже.

— Ты дрожишь, синьора, — прошептал он, когда музыка перешла в быстрый сальтарелло. — Боишься, что я расскажу всем, как ты кричала подо мной в винном погребе?

Бьянка споткнулась, но его железная хватка не позволила упасть.

— Тише, — выдавила она, чувствуя, как жар разливается по всему телу.

Лоренцо лишь улыбнулся и крутанул ее в сложном па, заставив юбки взметнуться, обнажив на мгновение туго затянутую подвязку с серебряным шипом.

— В восточном крыле есть комната за гобеленом с Дианой, — его губы коснулись ее уха, язык слегка лизнул мочку. — Жди меня там в полночь.

Он отпустил ее так внезапно, что Бьянка едва удержала равновесие.

— Благодарю за танец, герцогиня, — громко сказал Лоренцо, кланяясь. — Желаю вашему браку быть столь же страстным, как этот сальтарелло.

Герцог закашлялся в ответ, а Бьянка поняла — она уже приняла решение.

Потайная комната за гобеленом с Дианой оказалась крошечной бывшей молельней, превращенной в тайное хранилище для любовных свиданий. Бьянка, дрожащими руками поправляя растрепавшиеся волосы, едва успела рассмотреть непристойные фрески на стенах - нимфы, сплетенные в греховных позах с сатирами, - когда дверь с грохотом распахнулась.

Лоренцо ворвался как буря. Его камзол был расстегнут, волосы растрепаны, а в глазах горел огонь, который испепелил бы ее на месте, будь у него такая возможность. Его первый поцелуй был жестким, почти болезненным - зубы впились в ее нижнюю губу до крови, руки грубо срывали жемчужное ожерелье, подаренное герцогом. Нити порвались, и драгоценные камни рассыпались по каменному полу, словно слезы.

"Ты принадлежишь ему?" - прошипел Лоренцо, разрывая шнуровку корсажа сильным рывком. Дорогая парча порвалась с характерным звуком. "Эта старая жаба будет касаться того, что по праву принадлежит мне?"

Бьянка попыталась оттолкнуть его, но он прижал ее к холодной стене, его колено грубо раздвинуло ее ноги. Каменная кладка впивалась в спину, но эта боль была ничтожна по сравнению с тем огнем, что разливался по ее жилам. Впервые за весь этот кошмарный вечер она почувствовала себя по-настоящему живой.

"Я ненавижу тебя," - прошептала она, впиваясь ногтями в его плечи сквозь тонкую ткань рубашки. Но ее тело предательски выгибалось навстречу его прикосновениям.

"Врешь," - он укусил ее за шею, оставляя кровавую отметину чуть выше кружевного воротника. "Ты ненавидишь не меня, а то, как твое тело предает тебя. Ненавидишь, что жаждешь этого."

Их соитие было быстрым, яростным, лишенным обычной для Лоренцо изысканной нежности. На полу, среди разбросанных обрывков дорогой ткани, под непристойными фресками, они находили свое мщение - она герцогу, он - судьбе, что подарила Бьянку другому.

Когда где-то в коридоре раздались шаги, Лоренцо исчез так же внезапно, как появился, оставив после себя лишь окровавленную ленту от ее рубашки и последний шепот, прозвучавший как обещание: "Это не конец."

На следующее утро герцог, рассматривая свою молодую жену за завтраком, заметил свежий синяк на ее шее. Его желтые глаза сузились.

"Комары?" - усмехнулся он, обнажая почерневшие зубы.

Бьянка лишь опустила глаза, притворяясь скромницей, но в уголках ее губ играла чуть заметная улыбка. На языке все еще ощущался привкус - смесь мести и сладострастия, горькая и сладкая одновременно, как самое изысканное вино.

Глава 4

Каменные стены башни пахли сыростью и страхом.

Не просто запахом — он был физическим, как туман, проникающий в лёгкие, обволакивающий горло. Бьянка, втолкнутая стражниками в круглую камеру, споткнулась о неровности пола — древние камни здесь никто не выравнивал веками. Каждая трещина, каждый скол словно хранили крик тех, кто до неё прошёл этим путём. Её свадебное платье, ещё вчера сиявшее жемчугами, теперь было покрыто пылью и следами грубых рук стражников. Ткань, когда-то белоснежная, как утренний туман над озером, теперь казалась серой, словно пепел, насыпанный на память.

Герцог стоял в дверях, его фигура силуэтом вырисовывалась на фоне факелов в коридоре. Огонь за его спиной колебался, и тень его руки, вытянутой в угрожающем жесте, напоминала когтистую лапу чудовища, вырастающего из стены. Он не вошёл. Не приблизился. Он просто стоял — как будто сам был частью той тьмы, что ждала за дверью.

— Ты будешь молиться здесь о прощении своих грехов, — его