Дикость - Кристи Уэбстер
Наша палатка крошечная, рассчитана на одного, но мы ужимаемся. Вторая палатка была для родителей. Он снимает найденные ботинки, и я жду, пока он устроится на подушке рядом, прежде чем накрыть нас обоих одеялом. Прижимаюсь к его теплу, обнимаю.
— Мне страшно, — признаюсь шёпотом.
— Мне тоже.
— Мы умрём?
Он гладит мои спутанные волосы, целует макушку.
— Пип, мы будем жить. День за днём. Мы справимся. Будь сильной ради меня. Пообещай.
Я поднимаю мизинец. Он цепляется своим. На этот раз мы не отпускаем пальцы, пока сон не смыкает нам веки.
* * *
Что-то тяжёлое и громкое ворочается у палатки глубокой ночью. Слышу фырканье, обнюхивание. Я замираю, думая, что вот-вот коготь разорвёт брезент. Но тяжёлые шаги отдаляются.
Температура упала сильно. Я начинаю дрожать.
— Папа, — шепчу я. — Мне холодно.
Он просыпается, его рука рассеянно ложится на мою щёку.
— Что, малыш?
— Холодно.
— Сними толстовку. — Голос сонный, хриплый. Наверное, я ослышалась.
— Нет, тут и так мороз!
Он устало вздыхает.
— Тепло тела даст нам согреться, так сними чертову толстовку — Он садится и стаскивает с себя рубашку. — Пип, снимай.
Я киваю и неохотно подчиняюсь. Не успеваю пожаловаться, как он обвивает меня рукой и притягивает к себе спиной. Его ладонь, горячая и шершавая, ложится мне на грудь.
Вскоре его дыхание выравнивается, но моё сердце продолжает бешено стучать.
В голове снова и снова прокручивается прошлая ночь. Его большой палец на соске. Его палец внутри меня. Я даже не осознаю, что начинаю слегка двигать бёдрами, пока не чувствую твёрдое упругое давление у себя между ягодиц.
Я замираю, прислушиваюсь, не храпит ли он. Но он молчит. И не отстраняется, как тогда. Наоборот, его рука сжимает меня крепче.
— Я буду оберегать тебя, — шепчет он, и его дыхание обжигает шею.
От этих слов всё тело наливается странным, тягучим спокойствием.
— Спасибо.
Должно быть, я проваливаюсь в сон, потому что просыпаюсь разгорячённой. Мы лежим лицом к лицу, ноги переплелись. Пока он спит, я кончиками пальцев исследую его твёрдую грудь. Провожу по рельефу плеч, к шее. Касаюсь небритой щеки, потом мягких губ.
— Спи, Пип. — Его голос низкий, хриплый. Он хватает меня за запястье и притягивает ещё ближе. Моя грудь прижимается к его. — Хорошо.
Он не отпускает мою руку, но как только его дыхание снова становится ровным, я закидываю бедро на его ногу. Дыхание перехватывает, когда я чувствую его эрекцию через ткань джинс. Меня будто разрывает изнутри. Мысли, которые роятся в голове, — грешные, неправильные. Но я не могу перестать думать о том, как он прикасался ко мне.
Я определённо схожу с ума.
Моя мама погибла страшной смертью. Я даже не оплакала её как следует. Похоже, мой разум просто отключился от реальности, уйдя в какое-то тёплое, пугающее место.
Когда я вздрагиваю, он обнимает меня ещё сильнее. Моё бедро прижимается к его эрекции, и я не могу остановиться, продолжаю слегка двигаться, словно ищу в этом трении спасения от всего, от боли, от страха, от холода.
— Пожалуйста, ложись спать, Девон. Пожалуйста.
В его голосе столько боли, такой надрыв, что я не могу не подчиниться.
— Хорошо.
И я подчиняюсь. Замираю, прижимаюсь к нему и закрываю глаза, пытаясь заглушить бурю внутри тихим, мерным стуком его сердца снаружи.
Глава 5
Рид
Я просыпаюсь с неловкой, предательской твердостью между ног. Моя дочь прижалась ко мне так тесно, словно боится, что я испарюсь в любой момент. Она полураздета. А мой член стоит.
Это просто утренняя эрекция.
Так я пытаюсь убедить себя.
Естественная реакция тела, ничего более.
Но предстоящий день давит на меня тяжёлым грузом. Нужно сделать так много. Вчера я собирал наши вещи до изнеможения. Сегодня каждое движение даётся через боль.
Девон кладёт ладонь мне на живот, и я задерживаю дыхание. Она спит — её дыхание ровное, в отличие от прошлой ночи. Внутри меня поднимается волна жара. Не желания, а яростного, беспомощного гнева. Она сбита с толку, её мир перевернулся. И я не знаю, как это исправить. Она цепляется за единственное, что осталось, — за меня. За моё тепло, за моё присутствие.
Как залатать то, что уже порвано? Как стереть те мгновения, когда мои прикосновения сбились с пути, а её ответы открыли дверь в темноту, которой там быть не должно?
Я не извращенец.
Чёрт возьми, я не растлитель.
Она задевает коленом мой член во сне, и я подавляю стон. Мне нужно выбраться отсюда. Сейчас. С ворчанием я выкатываюсь из-под неё, хватаю свою рубашку. Сажусь на колени, натягиваю её, и в этот момент чувствую её взгляд на себе. Я оборачиваюсь — и попадаюсь.
Она лежит, запрокинув руку за голову. Одеяло сползло, обнажив левую грудь. Сосок твёрдый, выступает на бледной коже. Её губы, пухлые и влажные, приоткрыты. А в её глазах — взгляд, который я не могу назвать детским. Мечтательный, затуманенный, направленный прямо на меня.
Она играет с огнём. Или просто не понимает, что делает.
— Одевайся, — рявкаю я и выскальзываю из палатки, прежде чем она успеет заметить мою эрекцию.
За стенкой слышу сдавленный всхлип. Я игнорирую его. Игнорирую, пока не сделаю что-нибудь ещё более глупое. Например, не вернусь и не прижму её к себе, не стану утешать так, как не должен.
Здесь должны быть границы. Чёртовы, непреодолимые стены.
* * *
Прошло пять дней с нашего падения. Девон всё ещё не может нормально ходить — лодыжка слаба. Я даю ей задания, которые она может выполнять сидя: перебирать наш скудный скарб, готовить простую еду, вести учёт.
А сам я одержим одной мыслью: построить дом. Палатки — временное летнее пристанище. Зима здесь не шутки, и до неё не так много времени. Бензопила уцелела, но бензина — капли. Придётся беречь её для самого необходимого. Зато топоры, гвозди, молотки — всё здесь. Работы — море, все придется делать вручную. Но я построю нам крышу. Что бы мне это ни стоило.
— Пойду на разведку, — говорю я, поднимая топор.
Девон поднимает на меня голубые глаза и хмурится.
— Без меня?
Боль в её взгляде почти физически давит на меня. Да, я избегал её. Как только мог. Ночью она всё так же прилипает ко мне, как детёныш обезьяны, но пока… пока ничего не случалось. Мы не говорили о том. Мой долг как отца — распутать этот клубок странных чувств в ней,
