Дикость - Кристи Уэбстер

Минуты тянутся мучительно долго. Я тяну, тяну, но ничего не поддается.

— Пора слезать, — сдавленно говорит он. — Не получается.

— Я могу! — возражаю я и отрываюсь от его плеч, пытаясь использовать вес всего своего тела как рычаг.

Раздаётся отвратительный, сырой хруст — и я падаю с трёхметровой высоты. Папа пытается поймать меня, но не успевает.

Острая боль пронзает лодыжку, и в следующее мгновение на меня обрушивается холодное, безжизненное тело матери.

— Сними её с меня! — кричу я, задыхаясь от тяжести и ужаса.

Он кряхтит, оттаскивает её в сторону. Я хватаюсь за лодыжку, по щекам текут горячие слёзы. Смотрю на него, беспомощная.

— Мы здесь погибнем, — шепчу я, и губа предательски дрожит.

В его карих глазах вспыхивает что-то тёмное, непоколебимое.

— Мы не погибнем, Пип. Не смей так говорить.

Я сглатываю ком и киваю. Он опускается на колени, осторожно берёт мою ногу, кладёт себе на колени. Лодыжка уже распухает на глазах. Его пальцы аккуратно прощупывают кость, двигают стопу — я вскрикиваю. Затем он поднимает мою ногу и целует её прямо над больным местом.

Он всегда так делал. Целовал «бо-бо». Но сейчас, после всего, что случилось прошлой ночью, его губы на моей коже вызывают не успокоение, а странный, смущающий жар.

Я отвожу взгляд, чувствуя, как по щекам разливается румянец.

— Мне нужно разобраться с… — он замолкает, его горло содрогается. — А потом соберу всё, что разбросано. Надо спасти то, что можно.

— Что мне делать?

Он помогает мне подняться, крепко держа за локти. Когда я пытаюсь наступить на ногу, боль заставляет меня сжаться.

— Ты останешься здесь. Будешь отдыхать.

Не дав мне возразить, он подхватывает меня на руки и несёт обратно к обломкам фургона. Я цепляюсь за его шею и молюсь, чтобы это оказалось кошмаром. Чтобы я проснулась от запаха папиных блинчиков и звука его смеха.

Но я не просыпаюсь.

Воздух остаётся холодным и резким.

Реальность неумолима.

Он прижимает меня крепче.

— Не думаю, что смогу затащить тебя обратно внутрь. Попробую достать палатку из багажного отсека. Эта часть фургона уцелела, надеюсь, укрытие найдётся.

Он усаживает меня на большой камень и уходит. Солнце светит, но не греет. С севера дует ледяной ветер, от которого у меня стучат зубы. Я тру руки и смотрю, как он карабкается на борт. Его мышцы играют под кожей, когда он открывает люк.

— Да, чёрт возьми! — кричит он, вытаскивая упакованную палатку и поднимая её как трофей. Его бицепс напрягается, и я ловлю себя на том, что не отвожу взгляда.

Наверное, я всё ещё в шоке. Смотрю на отца так, будто он может исчезнуть в любую секунду. Ловлю каждое движение, каждую тень на его лице. Звук его голоса, когда он говорит, что всё будет хорошо.

Через пятнадцать минут палатка стоит. Он снова ныряет в фургон и возвращается с охапкой одеял и подушками из уцелевшего шкафа.

— Расстелешь наше ложе? — спрашивает он, протягивая одеяла.

Я стараюсь, чтобы голос не дрогнул. Наше ложе.

Какая же я глупая. Эти слова возвращают меня в прошлую ночь, в их постель.

— Д-да.

— Как только закончишь, подними ногу, — говорит он. — А я пойду… — его взгляд скользит туда, где в нескольких метрах лежит мама. — Похороню её.

Я качаю головой.

— Не надо, пап. Здесь сплошные камни, копать бесполезно. Ты потратишь все силы. Просто… — слёзы снова подступают, и я указываю на реку. — Просто отпусти её.

Его лицо становится непроницаемым, но я вижу, как он взвешивает мои слова. Он протягивает руку, убирает волосы с моего лица.

— Всё будет хорошо, Пип. Мы справимся. Будем принимать разумные решения. Будем сильными. Мы справимся.

Я улыбаюсь и киваю.

Он уходит, чтобы сделать то, что нужно. На этот раз он не предложил мизинца.

* * *

— Просыпайся, Девон. Тебе нужно поесть и попить.

Я вздрагиваю и в замешательстве оглядываюсь. Небо уже тёмное, за стенкой палатки горит костёр.

— Сколько я проспала?

Его лицо скрыто тенью. — Думаю, часов двенадцать.

— Папа! — ужас сжимает горло. Он всё делал один. — Почему ты меня не разбудил?

— Тебе нужен был отдых. А я со всем справился. Ешь, — он протягивает тёплую банку чили с ложкой.

Я жадно ем. Он наблюдает за мной. И тут я замечаю — он привёл себя в порядок, нашёл чистую рубашку.

— Ты нашёл нашу одежду?

— Нашёл. Пока сложил в другую палатку вместе с припасами, которые стоит уберечь от непогоды и зверей. — Он берёт миску, выжимает в ней тряпку. — И мыло нашёл. — Его улыбка в темноте кажется самым ярким светом. — Ложись на спину, посмотрю твой живот.

Я отдаю пустую банку и откидываюсь. По коже бегут мурашки, когда он задирает мою рубашку. Дыхание перехватывает, но он, кажется, не замечает. Снимает старую повязку и тяжело вздыхает. Потом зажимает фонарик в зубах, и луч света выхватывает мою рану. Она всё ещё зияет.

Он методично, почти безжалостно протирает каждую царапину тёплой мыльной тряпкой. Я всхлипываю от боли, но он не останавливается. Когда тряпка скользит по моей груди, соски предательски твердеют. Я резко вздыхаю, и его рука замирает.

Он промывает каждую грудь, затем живот, бёдра. Потом снова изучает рану.

— Придётся зашивать, Пип. Будет больно. Тебе нужно побыть храброй для меня.

Я киваю, хотя слёзы уже текут по вискам. Всё это уже слишком. Что ещё должно случиться?

Снова взяв фонарик в зубы, он вдевает нитку в иглу и начинает работу.

— Ай… ой… — я сжимаю одеяло в кулаках.

— Не дёргайся.

Я зажмуриваюсь, стараюсь дышать ровно, пока он аккуратно стягивает края раны. Каждый раз, когда он протирает её спиртом, я взвизгиваю. Наконец, швы наложены, накладывается свежая повязка.

— Разденься, — приказывает он и выходит.

Я замираю, не двигаясь, пока он не возвращается с моей толстовкой и штанами для йоги. Смущённо стягиваю грязную рубашку и протягиваю ему. Он ждёт, светя фонариком в сторону, пока я справляюсь с остальным. Сердце колотится где-то в горле, когда я снимаю окровавленные трусики. Не смотрю на него, протягивая их.

— Протрись тряпкой. Через минуту принесу воды и ибупрофен.

Он снова уходит.

Я быстро обтираюсь губкой, жалея, что не могу вымыть волосы. Потом натягиваю чистую, тёплую одежду. Эти простые движения выжали из меня все силы.

Он возвращается с сумкой, оставляет её в палатке вместе с дробовиком, забирает миску и уходит.

Когда возвращается, спотыкается о край палатки.

— Ты в порядке?