Фатум (ЛП) - Хелиантус Азура
Если бы жизнь даровала нам возможность останавливать определенные мгновения, упаковывать их и прятать в стеклянный шар, чтобы проживать заново всякий раз, когда нахлынет нужда, боль, тревога или паника, — мир стал бы куда проще. Но жизнь не привыкла ничего дарить. Напротив — она только забирает.
— Мне хотелось бы стать для тебя тем чувством безопасности, которое испытываешь, когда идешь по своему дому ночью, в полной темноте, и тебе не нужно нащупывать стены руками из страха врезаться, потому что ты знаешь в этом месте каждый уголок. — Он продолжал медленно перебирать пальцами мои волосы, вызывая дрожь и мурашки. — Я жажду того, чтобы ты знала меня так глубоко, чтобы могла идти сквозь тьму, что я ношу в себе, не боясь пораниться. Но я понимаю, что для тебя, возможно, еще слишком рано.
В горле внезапно пересохло, и мне пришлось сглотнуть. — Да, еще слишком рано. «Никогда», — хотелось ответить мне.
На его лице проступила горечь. — Но ты должна пообещать мне, что рано или поздно у тебя получится. Обещай мне, что у нас получится.
— Обещаю, — я улыбнулась как можно убедительнее, зная, что училась лгать у лучшего.
— Эй, голубки! Вижу, вам всё-таки удалось собрать палатку.
Рут спрыгнул со ступеньки, пролетев метр или два, и приземлился с кошачьей ловкостью и задорной усмешкой на лице. В одной руке он держал колонку, в другой — смартфон. Я кивнула в сторону Данталиана: — Это он, на самом деле. Я сдалась.
Рут закатил глаза. — Я и не сомневался. Ты и терпение — вещи несовместимые.
Он сосредоточился на тяжком труде — подключении одного гаджета к другому. Медленно, очень медленно он учился ладить с современностью. Вскоре после него пришли Эразм и Химена; они развели костер, который залил весь двор теплым светом, и жар пламени немного разогнал холод опускающегося вечера. Мед разложил подушки и одеяла в трех палатках и упер руки в бока, как ворчливый старик.
— Сдается мне, единственная пара, которая точно будет спать вместе, — это Данталиан и Арья, раз уж вы официально муж и жена. — Он вскинул бровь в тот момент, когда я сморщила нос, а чертяка ухмыльнулся.
— Само собой, — иронично бросила я, ни капли не радуясь такому решению.
Могу я сказать, что в данном случае замужество меня нисколько не огорчает?
Сделай милость, завали хлебало!
Технически оно и так закрыто, флечасо. Я же не ртом с тобой разговариваю.
Я наградила его испепеляющим взглядом, от которого он лишь рассмеялся. Ну и идиот.
Рут посмотрел на гибридку и по-хозяйски подошел к ней, обращаясь к другу и волку тоном, не терпящим возражений: — Ни ты, ни твой волчонок с ней спать не будете. Я не позволю вашим грязным тушам даже коснуться её, ясно?!
Она округлила глаза, а её щеки залил румянец. — Я не буду спать с тобой.
— У тебя нет выбора. Либо со мной, либо на кустах. — Рут пожал плечами. — Ты мне его только что дал — выбор! — Ты серьезно спала бы на кустах? — Он скептически на неё посмотрел, и молчание Химены в ответ было красноречивее любых слов. — Вот именно. Так что помалкивай.
Мед кивнул — он был совсем не против спать со своим парнем. Они-то, по крайней мере, были парой официально. — Отлично! Тогда начинаем вечер.
— Какую песню желаешь? Тебе выпала честь выбрать первую. — Рут шутливо поклонился гибридке. Та сначала задумчиво постучала пальцами по подбородку, а потом просияла. Она выхватила телефон из рук Рута, заработав от него гневный взгляд, и когда музыка заиграла, она издала вопль, идеально описывающий охвативший её восторг.
Эразм начал притопывать в такт, а Мед принялся непроизвольно покачивать головой, кажется, сам того не замечая. Постепенно музыка захватила всех, включая меня. Сопротивляться было невозможно. Не знаю, как и с кого это началось, но мы оказались в импровизированном «паровозике», который зазмеился по всему двору. Я чувствовала руки Данталиана на своих бедрах — хотя им следовало быть на плечах, — но решила не обращать внимания и последовала примеру Рута, который шел впереди меня, покачиваясь в ритме музыки. Слово за словом, ритм за ритмом — тревога и страх перед близким концом, казалось, стекали с наших тел и испарялись на полу.
Паровозик рассыпался, и мы разделились на три пары — такие похожие со стороны, но такие разные внутри. Наблюдая за нами все эти месяцы, я поняла, что нас объединяло нечто прекрасное, но пугающее. Каждая пара состояла из двух влюбленных, окутанных одними и теми же тенями.
Я смотрела, как Эразм начинает жестикулировать, изображая слова песни, при помощи Меда, который хохотал во всё горло, и думала: правда ведь, в конце концов мы любим тех, с кем снова становимся детьми. За всем этим наблюдал Рут с самым счастливым видом, какой я когда-либо у него видела, продолжая танцевать и кружить свою любимую. Когда его синие глаза встретились с моими, его губы изогнулись в искренней улыбке — будто он обрел покой, который долгое время казался ему недостижимым. И я была рада за него, поэтому ответила такой же яркой улыбкой.
Внезапно я оказалась прижата к груди Данталиана; одна его рука лежала на моей пояснице, а тыльной стороной другой он ласкал мою щеку. Наши глаза — такие разные, и дело было вовсе не в цвете — казались скованными чем-то глубоким. Тем же притяжением, что заставляет два магнита сближаться до состояния единого целого, а затем резко отталкивает, не давая даже соприкоснуться.
Мы были как два магнита. Мы не могли быть врозь — эта мысль приводила в ужас, — но близость порождала нечто настолько острое, что снова разбрасывала нас в стороны.
Месяцами я смотрела на него глазами человека, убежденного, что видит нечто реальное и неизменное; с наивной уверенностью того, кто верит, что знает всё и больше ничего не откроет. Это неизбежно заставляло нас видеть вещи в искаженном свете.
Но однажды я наконец открыла глаза и увидела его по-настоящему — таким, какой он есть, а не тем, кем его считало мое влюбленное сердце. Больше не было бабочек в животе или натянутых нервов, которые не отпускали часами после ссоры; исчезло желание обнять его, когда он погружался в свои глубокие думы, и дрожь в мышцах от страха его потерять.
Я смотрела на него только глазами, а не сердцем, и он стал для меня таким же, как и все остальные.
Кончиками пальцев он нежно коснулся моих губ, словно я была драгоценным камнем, который в любой миг может разлететься на тысячи острых осколков. Он снова положил руку мне на затылок и притянул к своей груди, заставляя обнять его — должно быть, понимал, что сама я этого уже не сделаю. Я прижалась щекой к его ключице и почувствовала на макушке его теплое дыхание; он коснулся губами моих волос — то ли вдыхая мой запах, то ли просто целуя там, где это было позволено.
В тот день я позволила себе насладиться этим без лишних слов, возможно, впервые осознавая, что когда-нибудь это станет лишь воспоминанием.
Мое внимание привлекла Химена: она сбивчиво и страдальчески повторяла имя Рутениса. Я посмотрела на него, и мое сердце болезненно сжалось: он опустился на колени, понурив голову, плечи его были ссутулены под невидимым гнетом, будто он от чего-то мучился.
Мне не нужны были объяснения или веские причины для такой реакции. Когда живешь с болью утраты, зачастую нет никакого повода, способного объяснить этот внезапный приступ горя — он просто обрушивается на тебя, лишая возможности жить нормальной жизнью.
Иногда так бывает: боль бьет тебя наотмашь по лицу, и от этих ударов не скрыться — станет только хуже. Остается лишь сдаться, позволить ей избивать тебя и надеяться, что скоро она истощится.
Вероятно, близость битвы и страх потерять всё, что он с таким трудом обрел за эти месяцы, обострили ту боль, которую он и так носил в себе каждый день.
Я видела, как Химена обняла его сзади, потирая его руки своими ладонями — скорее чтобы растопить тот лед, что сковал Рутениса изнутри, чем чтобы согреть кожу в прохладный осенний вечер. Он растворился в этом утешительном объятии, его лицо, искаженное страданием, вскоре скрылось в её мягком свитере. Я впервые задумалась о том, что каждый из нас страдает, пусть и по разным причинам. И какими бы разными мы ни были, мы все под одним небом.
