Игра желаний: Преданность - Хейзел Райли

С другой стороны, если бы Тимос уволился сам, всё было бы иначе. Если бы я довела его до того, что он сбежал… что ж, Кронос нанял бы кого-то другого. И тогда мне пришлось бы начинать всё сначала.

— Ты знаешь какие-нибудь другие выражения лица, кроме сдвинутых бровей и сжатых губ? — спрашиваю я.

Он сверяется с часами на запястье. — Хорошая шутка. Можем идти?

— Послушай, мы проведем вместе какое-то время…

Он пригвождает меня к месту взглядом; его глаза — два темных омута. — Долго, — поправляет он. — Я не оставлю тебя ни на секунду.

— Долго, ладно, как скажешь, — отмахиваюсь я.

Я высвобождаю правую ногу и позволяю ей болтаться над парапетом, в пустоте. Тимос делает шаг вперед, готовый схватить меня, если я сорвусь.

— Я говорю, — продолжаю я. — Раз уж мы проведем вместе столько времени, было бы неплохо познакомиться и наладить нормальные, человеческие отношения. Я не обязана быть для тебя просто денежным мешком на ножках.

Если я не могу убедить отца уволить его и бросить эту затею, и не могу убедить самого Тимоса уволиться… мне остается только наладить мирное сосуществование, близкое к дружескому.

Он вскидывает бровь. — Не хочу тебя обидеть, Афродита, но я не вижу, какие отношения между нами вообще могут возникнуть.

Я подаюсь вперед, выпрямив спину и прищурившись. Я уже слышала много речей, начинающихся с этой фразы, и ни одна не заканчивалась добром.

— Что ты имеешь в виду?

— Нам просто не о чем будет говорить.

— Потому что ты считаешь меня тупой?

— Я этого не говорил.

— Но подумал. — Все так думают. Особенно мужчины, с которыми мне приходится иметь дело. Никто этого никогда не скрывал. Я всегда была телом, а не личностью с мозгами и характером.

— Читаешь мысли? Впечатляет. — Он направляется к стеклянной двери своей комнаты и отодвигает её в сторону. — Есть еще какие-нибудь суперспособности, о которых ты хочешь мне сообщить, Афродита?

Я прикусываю губу и не произношу ни звука. Я замираю, уставившись на пляж, и жду, когда он поймет всё сам и уйдет.

Несмотря на то что уже десять вечера, всё еще жарко. Издалека доносится стрекот сверчков, а влажность липнет к коже. Я собираю волосы и приподнимаю их над шеей, жалея, что не захватила резинку. Я вздыхаю и блуждаю взглядом по сторонам, подняв руки.

Там, на пляже, фигура Гермеса бежит к воде; одежда брошена прямо на песке. Рядом, в качестве охраны, сидит Аполлон. Он сидит, ссутулившись, морской бриз лишь слегка ерошит его длинные волосы. Гермес вскрикивает прямо перед тем, как врезаться в гладь воды и исчезнуть. Через мгновение он выныривает и начинает плыть всё дальше и дальше.

Шум за спиной привлекает моё внимание.

Тимос не закрыл дверь, и из его комнаты, которая находится рядом с моей и выходит на ту же террасу, открывается отличный обзор. Он стоит перед кроватью и аккуратно складывает одежду из сумки. Там стопка абсолютно одинаковых футболок одного цвета: черного. Брюки ничем не отличаются. Он собирает все вещи и раскладывает их в пустом шкафу.

Затем он снова встает перед кроватью, берется за края футболки и резким жестом снимает её. В одно мгновение он оказывается с голым торсом. Он включил только настольную лампу, но тусклого света достаточно, чтобы рассмотреть рельеф его тела. Четкие контуры мощных грудных мышц, широкие плечи и загорелый пресс. Я спускаю взгляд ниже, но он поворачивается спиной и исчезает. Через секунду он снова появляется в поле зрения — теперь на нём майка, частично прикрывающая тело.

— В следующий раз я включу свет, чтобы тебе было лучше видно.

Черт.

Я краснею до корней волос и притворяюсь, что ничего не слышала, не смотрела и вообще не была поймана с поличным.

Тимос прислоняется к дверному косяку, скрестив руки на груди, и пристально смотрит на меня. — И долго ты собираешься там сидеть с надутым видом?

— Я не надулась.

Я знаю, что это ложь. Мои братья тоже часто мне об этом говорят. Я не умею скрывать эмоции, и когда я обижена или злюсь, то дуюсь как маленький ребенок. Это унизительно, серьезно, тем более что я не могу это контролировать.

— А, ну тогда я делаю вывод, что тебе просто очень нравится вид.

Я хмурюсь, застигнутая врасплох. — Ну, нельзя сказать, что у тебя плохая фигура, но по-моему, это не самое профессиональное заявление, Тимос.

Он и глазом не ведет. — Я имел в виду вид на пляж и море. Не на меня.

Я разглаживаю несуществующие складки на платье и второй раз за вечер имитирую полное безразличие. Это лучшее оружие, когда ты позорно облажалась.

— Пошли, денежный мешок на ножках. — Он начинает идти мне навстречу. Этот тон превосходства в сочетании с бестактным прозвищем выводит меня из себя.

— Кем ты себя возомнил? Ты мой телохранитель, а не хозяин. Я сижу где хочу. А ты мог бы вернуться в свою комнату и заняться чем-нибудь другим. Спи или стой перед зеркалом и тренируй новые хмурые рожи, мне плевать, — вспыхиваю я.

Он невозмутим. Делает еще шаг ко мне.

— Твой отец сказал, что ты бунтарка. Именно так и выразился, его слова. — Он задумчиво смачивает нижнюю губу. — А я думаю, это был вежливый способ сказать, что ты безрассудная девчонка с тягой к идиотским выходкам.

Значит, помимо того, что я тупица, которая может полагаться только на красоту, я еще и безмозглая. Спасибо, папа.

— К какому типу выходок? — допытываюсь я. — Разве это безрассудство — хотеть хоть немного свободы?

В голове рождается идея. Она безумна, но одна только мысль о ней заставляет меня мысленно хохотать. Я сажусь прямо, ноги стоят на полу террасы, спина обращена к пляжу.

Тимос становится настороженнее. — Афродита?

— Я ведь твой денежный мешок на ножках, верно?

— Афродита.

Я отрываю ноги от пола. Если он хочет быть козлом, я заставлю его бросить работу уже через неделю. Я улыбаюсь. — Отлично. Пожалуй, я прыгну с этой террасы.

Он фыркает. — Прекращай. Это не смешно.

Я отклоняюсь назад, и его глаза расширяются. — Какого…

Я скалюсь. — Посмотрим, успеешь ли ты поймать свой денежный мешок.

Последним толчком я бросаюсь назад. Мое тело летит в пустоту, и первый инстинкт — закричать. Второй — вцепиться в край парапета руками так, чтобы ногти треснули.

Это резкий толчок. И порция адреналина.

Тем не менее, я не успеваю почувствовать ужас. Я лишь ощущаю, как он угрожающе нависает