Невеста для Белой Короны, или как не влюбиться и не умереть во Дворе - Анна Флин

не прямо, а боком, опасаясь быть увиденным. В лунном свете его профиль резче обычного: напряжённая линия челюсти, тень под глазами, взгляд, который ищет и не верит находке. На мгновение мне хочется спрятаться обратно в тень и больше никогда не выходить — так остро становится ощущение, что сейчас произойдёт нечто необратимое. — Ты… — начинает принц и замолкает, будто слова внезапно утратили смысл. Я тяну его за руку — легко, почти не касаясь, — и увожу в глубь тени, под каменные крылья. Здесь нас не видно. — Не говори, — прошу тихо. — Пожалуйста. Элиар замирает. В этой паузе слышно всё: как шуршит ткань моего платья (предатель, шуршит громче совести), как его дыхание сбивается и снова выравнивается, будто он сдаёт экзамен по самообладанию. Делаю шаг ближе — и мир сужается до расстояния между нашими губами. До этого опасного, сладкого промежутка, где умирают решения и воскресает внутренняя женщина с табличкой: «План А отменяется. Вводится режим: безумие, жить сейчас». Я успеваю подумать, что это ужасно нерационально, катастрофически невыгодно и именно поэтому — правильно. И да, если это ошибка, то пусть будет красивая. Я целую его первой. Но он вздрагивает и почти сразу отстраняется, словно обжёгся. Его взгляд — острый, растерянный, до боли честный. — Эллария… — голос срывается. — Ты… ты фаворитка моего брата. Ты принадлежишь другому. Эти слова давят, как камень на грудь. Я делаю шаг вперёд и, не давая времени на новые сомнения, говорю прямо в его губы: — Сегодня — нет. Сегодня всё кончилось, так и не начавшись. Сегодня я принадлежу тебе. Принц замирает. Секунда — и напряжение в нём ломается. Облегчение накрывает его волной, такой явной, что он закрывает глаза, будто благодарит ночь за отсрочку от боли. Его ладони снова находят мою талию — уже увереннее, теплее. Мы прижимаемся лбами. Я ощущаю тепло его кожи, слышу, как он шепчет моё имя, будто проверяет, настоящее ли оно. — Ты прекрасна, — говорит он так тихо, что слова растворяются в дыхании. Я улыбаюсь в темноте. — Знаю, — отвечаю и сама удивляюсь, как легко это выходит. Он смеётся беззвучно, коротко, и снова тянется ко мне. Его дыхание рядом, ладони — на спине, в этом прикосновении больше сдержанной страсти, чем в любом порыве. Мы движемся ближе, и каменные крылья над нами будто склоняются ниже, скрывая от мира. Я чувствую его желание — не напором, а плотным, горячим присутствием, от которого становится страшно и хорошо одновременно. На миг мелькает мысль: а если это — лишь один раз? Если завтра всё исчезнет? Я гашу её. Пусть будет так. Сегодня — достаточно. Эта мысль едва успевает оформиться, как его руки поднимаются выше, обхватывают меня крепче, почти отчаянно, будто он боится, что я исчезну, если ослабит хватку хоть на миг. Его плечи дрожат — не от холода, от усилия удержаться на грани. Я чувствую это всем телом и вдруг понимаю: боль в нём не меньше моей. — Ты не представляешь, — шепчет он, прижимаясь лбом к моему виску. — Как долго я держался. Смеюсь коротко и нервно — смех вырывается сам, как защитная реакция организма, — и тут же кусаю себя за губу, потому что смех здесь звучит почти кощунственно. — Представляю, — отвечаю честно. — Я тоже держалась. Принц улыбается краешком губ, но в этой улыбке нет лёгкости. Она натянута, как струна. Его дыхание скользит по моей шее — не касаясь, но обжигая. От этого невыносимо: ожидание становится отдельным чувством, почти болью, сладкой и острой, как если бы сердце вдруг решило биться не в груди, а прямо под кожей. — Скажи, — просит он, и голос звучит так, будто просьба стоит ему слишком дорого. — Скажи, что ты здесь. Со мной. Я не отвечаю словами. Просто кладу ладонь ему на грудь, ощущая, как под пальцами рвётся и спотыкается его ритм. Этот стук — живой, беспокойный — вдруг оказывается самым убедительным доказательством реальности происходящего. Никакие короны, баллы, фаворитство не выдерживают сравнения с этим простым фактом: ему больно, и он рядом. Элиар закрывает глаза. Его лицо на мгновение искажается — так выглядит человек, который позволил себе почувствовать слишком много сразу. — Я думал, — говорит он глухо, — что если отступлю, то ты будешь счастлива. — А я думала, — отвечаю так же тихо, — что если выберу другого, то поступлю правильно. Мы смеёмся одновременно — и этот смех ломается почти сразу, превращаясь в выдох. Его ладонь поднимается к моему затылку, зарывается в волосы, удерживает — не властно, а умоляюще. Я тянусь к нему снова, и на этот раз он не отстраняется. Наши губы встречаются медленно, будто мы даём друг другу последнюю возможность передумать. Никто не пользуется ею. Он прижимает меня к холодному камню, и этот контраст — ледяная поверхность и горячие руки — сводит с ума сильнее любых обещаний. Где-то за спиной крылья статуи отбрасывают тень, похожую на защитный купол. Мир снаружи продолжает жить: музыка, голоса, танец. Но здесь — только мы. И напряжение между нами такое плотное, что кажется, его можно разрезать ножом. Понимаю, что назад дороги нет. И странным образом это знание не пугает. Оно приносит облегчение. Его губы не просто находят мои — они врезаются в них. Это не поцелуй, это столкновение двух стихий, которые слишком долго удерживали в разных комнатах. Горячие, требовательные, почти грубые. Элиар спешит, его руки лихорадочно скользят по моей талии, стискивают так, что, наверное, останутся синяки. Но мне плевать. Он боится, что я растворюсь, исчезну, как морок, стоит ему разжать объятия. Да и сдерживаться он явно больше не в силах. Как и я. Терпеть это притяжение становится физически больно. Внизу живота тянет так сладко и мучительно, что хочется скулить. Я отвечаю на поцелуй с той же яростью, вплетая пальцы в его волосы, притягивая ближе. Мне мало. Мне нужен он весь. Без остатка. Здесь, сейчас, немедленно. Мы дышим тяжело, рвано, глотая воздух вперемешку со стонами, которые приходится давить в горле. Границ больше нет. Все этикеты, реверансы, маски — всё стерлось в порошок. Остался только голод. Его ладонь, широкая и горячая, накрывает мою грудь сквозь плотную ткань платья. Большой палец жестко проводит по вершине, и меня прошибает током. Мир сужается до этой единственной точки — болезненной, пульсирующей. Я выгибаюсь дугой, сама