Кольцо отравителя - Келли Армстронг

Как и многие другие правила, Анатомический акт создавался для решения одной проблемы, но породил другую. И, как обычно, бедняки остались в пролёте.

Частичным спасением стали похоронные кассы, позволявшие людям выплачивать страховые взносы, чтобы иметь возможность по-человечески зарыть своих родных в землю.

— Значит, жена первой жертвы получила выплату от похоронной кассы, — говорю я. — И что с того?

— Она ею не воспользовалась.

— Не воспользовалась? Оу. Вы хотите сказать, она позволила забрать тело мужа в медицинский колледж в качестве учебного трупа.

— Да. И это могло бы никогда не вскрыться, если бы не Хью. Хотя он и не ведет это дело официально — за него снова отвечает детектив Крайтон, — Хью решил проверить наводку информатора.

Детектив Крайтон, старший офицер, который заправлял и нашим прошлым делом. Я открываю рот, чтобы расспросить подробнее, но карета притормаживает у обочины, и сверху доносится голос Саймона:

— Здесь, сэр?

Грей всматривается в темнеющую улицу за окном.

— К сожалению, да. Дальше нам придется идти пешком. Я бы предпочел пройти весь путь на своих двоих, если бы кое-кто не задержал наш выезд своими этическими дилеммами.

— Этическими? Вы же не о нашей Катрионе, сэр? — Глаза Саймона весело блестят, когда я выглядываю в окно. Но затем его улыбка сменяется сочувственной гримасой. — Я хотел сказать — Мэллори.

— И то, и другое сойдет, — отвечаю я, улыбаясь ему в ответ.

Я была бы не против остаться Катрионой ради простоты. Но Айла поняла, что в этом мире мне и так неуютно, и использование собственного имени поможет мне адаптироваться.

Будучи «Катрионой», я получила травму головы, которая якобы объясняет перемены в моем характере. После этого было несложно убедить прислугу, что я хочу, чтобы меня называли другим именем, раз уж я больше не та прежняя Катриона.

— Раз вы хотите быть Мэллори, значит, так я и буду вас звать, — говорит Саймон. — И раз уж вас задержали вопросы этики, то вы и впрямь совсем не та Катриона, которую я знал.

Он пытается улыбаться, но в его взгляде сквозит грусть. Катриона не встречала человека, которого не могла бы запугать, шантажировать или предать. Но если и было исключение, то это Саймон. По крайней мере, я на это надеюсь. Он был её другом, и я очень хочу верить, что она этого заслуживала.

Мы выходим из кареты. Да, «выходим» — слишком простое слово для этого процесса, но как дочь профессора английского языка я здесь в своей стихии, разбрасываясь архаизмами, которые почерпнула за годы чтения. Признаться, иногда мой энтузиазм берет верх. Когда я только прибыла сюда, я решила, что для того, чтобы сойти за местную, мне нужно использовать все свои самые заумные словечки. Это сработало бы куда лучше, не находись я в теле горничной, которая к тому же утверждала, что не умеет читать.

Грей отпускает Саймона с каретой домой. Назад мы вернемся пешком. Должна сказать, это еще одна вещь, которую я обожаю в этом времени. Прогулки. О да, дороги здесь не блещут чистотой, да и воздух тоже. Но почти любое место, куда нам нужно, находится в миле или двух, и этот путь пролегает через детально проработанный парк развлечений в викторианском стиле, полный чудес.

Весь этот мир для меня — сплошное чудо. Что не означает, будто я хочу здесь остаться. Дома у меня родители. Там мои друзья и карьера. И когда я ушла, я как раз навещала бабушку, которая была при смерти — рак оставлял ей считанные дни.

Ушла ли Нэн теперь? Думают ли мои родители, что я исчезла — похищена и убита в тысячах миль от дома всего за несколько часов до смерти бабушки? Или в моем теле сейчас Катриона? И что хуже: думать, что я погибла, или видеть, как их единственный ребенок превратился в чужого человека, который лжет и берет всё, что дают?

Да, это именно те мысли, от которых я изо всех сил стараюсь отмахиваться. И делать это гораздо проще в такую ночь, когда я могу с головой окунуться в викторианское приключение.

Когда Грей сказал, что я буду играть роль подружки МакКриди, я предположила, что это потому, что Грей в их дуэте не отвечает за детективную часть. Но пока мы идем, я вспоминаю об истинной проблеме.

Это тот тип кварталов, где люди не суют нос в чужие дела. И всё же на нас обращают внимание. Я — симпатичная блондинка девятнадцати лет, которая выглядит как дорогая проститутка, явно забревшая не в свой район. Грей выглядит еще более неуместно — очевидный состоятельный господин. На это, возможно, закрыли бы глаза — мало ли богатеев с низменными вкусами, — если бы не цвет его кожи.

Люди здесь, может, и не могут позволить себе любопытство, но для Грея они делают исключение. А в работе под прикрытием нельзя позволять себе быть запоминающимся.

Мы спускаемся по улице и сворачиваем в клоуз. В Эдинбурге клоузы могут быть как узкими переулками, ведущими во внутренние дворы, так и короткими путями между зданиями. Наш случай — второй: официальный срез, но там настолько темно, что я бы побоялась заходить туда даже днем. Я беспокоюсь, что выбор этого пути — очередной признак беспечности Грея, но когда за нашими спинами скрипит подошва, мой босс оборачивается даже раньше меня.

Грей выпрямляется, вперив взгляд в тени позади нас.

— Я могу вам чем-то помочь? — спрашивает он тоном резким и уверенным, с оттенком раздражения.

Тишина.

Грей вздыхает, и этот звук дрожит в безмолвном проходе.

— Я вижу тебя, парень. Смотрю прямо на тебя.

Из тени выходит молодой человек. Он примерно ровесник Катрионы, среднего роста и худой как щепка. Хрупкость телосложения только подчеркивается старомодной одеждой, которую всё еще донашивают бедняки: огромным пиджаком и мешковатыми брюками. Но самая важная деталь его облика? То, что он держит в руке.

Дубинка.

Я напрягаюсь, но Грей лишь опускает взгляд на оружие, и парень прячет дубинку за спину, как школьник, пойманный с перочинным ножом.

— Я могу вам чем-то помочь? — повторяет Грей.

Юнец колеблется. Справедливости ради, он на полголовы ниже Грея и фунтов на пятьдесят легче, но дело не только в разнице в размерах. Его сбивает с толку полное отсутствие беспокойства у Грея, который буравит его невозмутимым взглядом.

— Спрашиваю в последний раз…

— Я подумал, вы заблудились, сэр, — говорит парень с густым