Связанная с Анубисом - Дани Медина

— Да, я твоя.

— И больше ничья! Никто не смеет говорить о моей самке и оставаться в живых.

— Тебе нужно успокоиться, Руатан.

— Я пытаюсь, боги, я пытаюсь, — рычу я, всё еще растерянный и вышедший из-под контроля.

Наше дыхание выравнивается, но именно тогда Алира делает то, чего я никак не ожидал, из-за чего я окончательно теряю голову.

Глава 30

Под моей властью

РУАТАН

Ее движения кажутся выверенными, её глаза, неотрывно смотрящие в мои, пытаются передать спокойствие, которого во мне нет; это лишает меня воздуха. Каждый предмет одежды, покидающий её тело, заставляет меня рычать, а то, как она на меня смотрит, заставляет моё обезумевшее сердце биться еще быстрее.

Запах, который она источает, выжигает на моей коже клеймо, словно раскаленное железо; то, как она раздевается для меня — почти пытка. Я спешу, но не двигаюсь с места. Мне нужно избавиться от туники, срочно скинуть эту преграду. Когда я наконец освобождаюсь, то хватаю её за волосы и тяну вверх, идя с ней к дереву, где находится могила ублюдка, и оставляя его прямо под нашими ногами.

— Что ты делаешь, Алира? — я заставляю себя держать всё под контролем, но, кажется, ничего не работает.

— Я твоя. Мне нужно, чтобы ты сосредоточился на этом и трахнул меня со всей силы, чтобы потом суметь успокоиться, — ее глаза гипнотизируют меня; думать становится всё сложнее и запутаннее.

— Ты предлагаешь себя в качестве подношения животному, поглощённому яростью? — мое недоверие заставляет меня задать этот вопрос.

— Ты — моя душа, Руатан, и я в такой же агонии, как и ты. Мне нужно, чтобы мы успокоились, потому что я в панике.

— Это я довел тебя до такого! — тихо рычу я.

— Тогда, пожалуйста, измени нашу ситуацию, потому что из-за меня всё стало так, как есть.

— Нет!

— Да!

— Прости меня, Алира! — плачу я, сокрушаясь.

— Пожалуйста, — я даже не знаю, о чем она умоляет.

Я прижимаю ее тело к дереву, устраиваясь у ее горячего и узкого входа. Одним толчком я погружаюсь в нее. Влажный и скользкий, меня встречают в раю; мои маленькие когти вонзаются в ее киску, и она кричит от удовольствия. Туман застилает мой разум, и всё сводится лишь к нам двоим. Мои толчки тверды, хоть я и сдерживаюсь изо всех сил, но вскоре мы теряемся друг в друге. Наши тела ищут и находят друг друга; звук от ударов наших бедер эхом разносится в холодной ночи, пока я дико вою, так громко, как только могу, желая, чтобы весь Дуат услышал, что у меня, Руатана, генерала легиона, есть самка, к которой никто и никогда не посмеет прикоснуться, кроме меня.

Ее руки обвивают мою шею. Я впиваюсь когтями в ствол дерева, чтобы не причинить ей боли; она вращает бедрами, а я толкаюсь. Я выхожу, и она поскуливает. Мы находимся в почти звериной синхронности. Я хочу целовать ее, прикасаться к ней, но я грязный и весь в крови; нам нужно закончить здесь и продолжить в нашей постели.

— Я люблю тебя, Руатан. Никто и никогда не причинит мне боли. Я знаю это, ты никогда этого не позволишь.

— Никогда! — реву я, и каждый слог несет в себе тяжесть моей ярости и преданности.

Я ускоряю движения, неистово трахая свою самку, желая оседлать ее властно и по-хозяйски, но только не здесь, не на этой могиле.

— Я схожу с ума, Алира. Мне нужно больше, гораздо больше, чем у нас есть. Мне нужно всё.

— Мне тоже нужно всё, — она стонет всё громче.

Ее движения бедрами ускоряются, мой член пульсирует, а яйца наливаются. Отчаяние ужасает; мы ищем нашего удовольствия так, словно оно необходимо нам, чтобы выжить. Она громко стонет и заставляет меня окончательно потерять рассудок. И тогда я изливаюсь, выпуская длинные струи своего семени в ее киску. Я не могу остановиться. Когда она выкрикивает мое имя, выдаивая меня так, как мне нравится, мое тело пронзает сверхъестественное возбуждение, заставляя меня отрывать здоровенные куски коры от ствола дерева, к которому я ее прижимаю.

Тяжело дыша, пытаясь прийти в себя, я бросаю толстые куски дерева на землю, беру ее на руки и иду в дом, входя в тишине, пока она покоится лицом на моей грязной груди. Это беспокоит меня так, что я даже не могу выразить словами.

Я затаскиваю нас в ванную, включая над нами душ. Ни на мгновение я не отпускаю ее; я бы не смог, даже если бы захотел. Моя душа взывает к ее прикосновениям, моя грудь горит от ее близости.

Она моет нас, и когда я смотрю на пол, то вижу, как след из земли и крови стекает в слив.

— Мне нужно помыть тебя, — умоляет она, но я и не думаю отстраняться.

— Нет, — я груб и снова сожалею о том, что я такой.

— Руатан, посмотри на меня, — я поворачиваю голову в ее сторону, глядя в самые красивые зеленые глаза в мире. — Я никуда не сбегу и не исчезну, мне просто нужно позаботиться о тебе.

Мы какое-то время смотрим друг на друга, пока я не уступаю ее просьбе. Я чувствую, как дрожат мои мышцы, от страха. Да, от страха, что она возненавидит меня, возненавидит того монстра, которым я являюсь. Я бы этого не вынес. Я бы не смог вынести, если бы обнаружил, что я для нее — это слишком.

Я опускаюсь перед ней на колени, чтобы у нее был доступ к моему телу. Видя, как вода льется на нее, смывая принесенную мной грязь, я обнимаю ее за талию, пряча лицо у нее на животе. Алира не возражает; она просто начинает мыть мне голову и широкую спину. Как такое возможно? Как я позволяю ей это делать?

— Дай мне закончить. Скоро мы будем в постели и сможем обниматься всю ночь, — просит она, пока стыд и страх сжирают меня изнутри. Я отпускаю ее.

Я не понимаю, что происходит в следующие минуты, потому что мой разум погружается в место, где есть только мы, где нет ничего, что помешало бы нам быть вместе. Где законы, что древнее самого моего существования, не были созданы для того, чтобы разлучить нас. Где мир — это просто наше убежище, а не наше укрытие.

Осознание того, что Алира может уйти, ранит не сильнее, чем возможность потерять ее из-за смерти. Я бы, несомненно, уничтожил всё вокруг лишь