Кондитерша с морковкиных выселок. Книга 2 - Ната Лакомка

- Но если он отдал тело, значит, всё хорошо.

- Угу, - промычала я.

Если бы хорошо. Если бы, дорогая Труви.

На следующий день всё наше семейство в полном составе, включая тётушку Эа, с утра пораньше отбыло в Локарно. У меня не было черной траурной одежды, но Ветрувия ссудила мне чёрных кружев, чтобы прикрыть волосы. Мы с тётушкой Эа и Ветрувией ехали в повозке, остальные топали своими ногами. Ческа попыталась качать права, заявляя, что она – убитая горем мать, и у неё нет сил идти, но Ветрувия тут же предложила ей остаться. Стонать Ческа сразу перестала и угрюмо потопала по дороге, а следом за ней потянулись Миммо и Жутти, а за ними – Пинуччо.

Когда мы дотащились до Локарно – уже уставшие, все в пыли и основательно пропотевшие на жарком солнце, нам ещё пришлось выдержать долгую службу, пока священник перечитал над гробом с десяток длиннейших молитв. Хоть в гроб насыпали колотого льда, и закрыли крышку, но запах всё равно стоял такой, что мы с Ветрувией закрывали лица фартуками.

Остальные тоже прикрывались – кто платками, кто просто рукавом. С одной стороны, это было очень удобно – можно было изображать безутешное горе. Ческа с дочерьми стонали и выли, причитая на разные лады, отчего священник то и дело сбивался, и прощание с Джианне всё затягивалось.

Людей было немного, кроме нашей семьи – двое или трое незнакомых мне старушек. Аудитора не было, и я с облегчением выдохнула. Может, Труви права. Покрутился тут и уедет, сообщив, что кондитера прикончили неизвестные.

Ага. Мышьяком…

Наконец, неприятное дело было окончено, гроб перенесли в церковную ограду, опустили в могилу, и все мы бросили по горсти земли.

Священник прочитал ещё одну молитву – слава Богу, короткую, и мы, отправив Джианне в последний путь, с чистой совестью приготовились отправиться в обратный.

- Синьора Фиоре! – окликнул вдруг меня священник. – Задержитесь, прошу вас. Мне надо с вами поговорить.

- Ну что ещё… - заворчала Ветрувия.

- Наедине, - строго заявил священник, и моей подруге ничего не оставалось, как отбыть с остальным семейством в сторону лошади.

А мне ничего другого не оставалось, как встать перед святым отцом с видом смиренной овечки и приготовиться слушать.

- Вы уже давно живёте в нашем приходе, - священник смерил меня неодобрительным взглядом, - а я ни разу не видел вас в церкви. Поступило прошение от миланского аудитора синьора Банья-Ковалло.

Я чуть не закатила глаза, услышав это. Всё-таки выполнил своё обещание. Позаботился о душе бедной вдовы. Лучше бы помог материально.

- Синьор Банья-Ковалло просит, - важно продолжал священник, - помочь вам найти духовника. Приход решил назначить вам отца Бартеломью. Он уже ждёт вас исповедальне.

- Сейчас?! – переполошилась я. – Но… у меня такой день… Мужа похоронили… Дайте хоть в себя прийти… И у меня престарелая тётушка, ей надо поскорее домой…

- Все дела подождут, если речь идёт о спасении души, - назидательно произнёс священник и для пущей убедительности вскинул к небу указательный палец. – Исповедь облегчает любое горе. Именно потому, что в вашей жизни случилась такая потеря, вам и надо поскорее исповедоваться. Облегчить груз греха, очистить душу. Прошу вас, синьора, - и он приглашающее повёл рукой в сторону церкви. – Если так беспокоитесь за престарелую тётушку, то расскажите поскорее о своих грехах и отбывайте с миром.

Мне ничего другого не оставалось, как вернуться в церковь, где пахло ладаном, цветами и… гниющей плотью.

Я постаралась не дышать, пока священник проводил меня в исповедальню – маленькую комнатку в уголке церкви, в стороне от скамеек, на которых сидели прихожане.

Комнатка была без двери, просто занавешена плотной тёмной тканью. Рядом была ещё такая же занавеска, и я догадалась, что там будет находиться исповедник.

Внутри стояла маленькая скамеечка, я села на неё, занавеска на входе опустилась, стало полутемно и очень тихо.

Но, по крайней мере, здесь пахло только воском. От свечки, горевшей на полочке справа от меня.

И что теперь делать? Начинать каяться?

Я глубоко вздохнула, не зная, с чего начать, но тут справа от меня скрипнуло, пламя свечи колыхнулось, и открылось зарешеченное окошечко. По ту сторону решетки было темно, тем более что рядом со мной горела свеча, она мешала что-либо рассмотреть.

Понятно, всё сделано, чтобы было видно меня, а не чтобы видела я.

За решёткой кто-то был. Я услышала шорох и дыхание, а потом низкий мужской голос слегка гнусаво произнёс:

– Слушаю вас, дочь моя.

– Простите мне мои грехи, – тут же зачастила я, стараясь поскорее покончить с этим делом. – Я часто сердилась, иногда ругалась, злилась, говорила неправду…

– Подождите, дочь моя, – перебил меня священник. – Это исповедь, а не забег с сырыми яйцами на ярмарке. Давайте по порядку. На кого вы сердились?

Я подавила тяжёлый вздох. Всё ясно. Быстрой исповеди не получится. Отец Бартеломью оказался основательным занудой и решил, по-видимому, исполнять просьбу (или приказ) миланского аудитора со всем рвением божественной души.

– Так на кого же? – повторил священник.

– На многих, – обречённо заговорила я. – На покупателей, когда они торгуются, на родственников, когда они говорят глупости. Ещё я сердилась на нашу лошадь, потому что она не слушается меня, когда надо срочно куда-то поехать…

Когда я перешла к сороке, которая капнула помётом на мою рубашку, священник мягко остановил меня и предложил перейти к греху словесной брани.

– И тут со многими согрешила, – призналась я, постаравшись, чтобы голос звучал как можно жалостливее. – С синьором Зино ругалась – когда при нашем знакомстве принял меня за… за недостойную женщину. С его помощником ругалась – потому что он меня терпеть не может и всё время подначивает синьора Зино прекратить деловое сотрудничество со мной. С горшечником ругалась! Он поставки товара отменил без предупреждения! А синьор Зино? Этот, вообще, устроил на меня настоящую травлю, в суд подавал…

В течение минут пяти священник выслушивал мои жалобы, и когда я перешла к лошади синьора Луиджи, поинтересовался о грехе лжи.

– Ой, и тут согрешишь, святой отец, – призналась я, как на духу. – Вот сами подумайте. Приходит до двадцати заказчиков в день. Всем надо сварить варенье, и всем это надо срочно. Но у меня очередь на месяц вперёд. У меня рабочих рук