Нерушимые узы - Джей Бри

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ.

Атлас

План прост.

Мы возвращаемся в дом моих родителей и переворачиваем там всё вверх дном, пока не найдём что‑то, что подтвердит теорию Нокса о том, что у Афины есть Узы бога.

Сама мысль о том, чтобы снова переступить порог этого дома, вызывает у меня рвотный позыв, но я изо всех сил стараюсь не выдать своих чувств. Понимаю, что преуспел, когда никто ни о чём меня не спрашивает — даже моя Привязанная.

Если бы речь шла о чём‑то другом, я, может, даже немного обиделся бы, что она не заметила, как я теряю самообладание. Но на кону слишком многое, чтобы устраивать мелкие ссоры в нашей Группе Привязанных из‑за моего эго. Слишком много опасностей, с которыми мы столкнулись, исходят от моей собственной родни, и сама мысль о том, что кто‑то из нас встретится с Афиной, уже вызывает у меня тошноту.

Я не провёл с этой женщиной много времени, но знаю о ней достаточно. Моя мать её не любила — не любила ту власть, которой она обладает, — и делала всё возможное, чтобы держать меня подальше от неё. Тех немногих визитов к отцу хватило, чтобы понять — особенно сейчас, оглядываясь назад, — что никто из Бэссинджеров не является хорошим человеком. Они не просто испорченные человеческие существа, а эгоистичные, корыстные Одарённые, наслаждающиеся властью, которую дают Дары высшего уровня, и богатством, о котором обычные люди могут только мечтать.

В детстве я тоже был избалованным мелким гадёнышем — и я обязан своей Привязанной тем, что не превратился в одного из этих мерзавцев. В тот момент, когда я включил то видео на компьютере матери и увидел Оли, прикованную к пыточному столу Сайласом чёртовым Дэвисом, траектория моей жизни полностью изменилась. Один взгляд на неё — и я стал другим человеком. Один взгляд — и я понял, что сделаю всё возможное, чтобы защитить её и дать ей ту жизнь, которую она заслуживает: жизнь, в которой она больше никогда не испытает подобной боли — и уж точно не от рук моей семьи.

Грехи Бэссинджеров многочисленны, и я надеюсь, что моей преданности Привязанной хватит, чтобы хоть немного искупить эту дурную карму.

Норт и Грифон договариваются, чтобы мы выехали ранним утром. Все расходятся, чтобы отдохнуть и собрать вещи перед отъездом. По привычке я следую за своей Привязанной в её комнату.

У меня всегда наготове походная сумка — как у Грифона и Дрейвенов, — и я приятно удивлён, обнаружив такую же уже стоящей в шкафу Оли. Мы не планируем оставаться где‑либо на ночь, но быть готовым никогда не помешает.

Она сразу идёт в ванную чистить зубы, и, пока я полощу рот, она наконец говорит:

— Мы можем поговорить об этом, если хочешь, но можем и не делать ничего. Ты не обязан давать мне объяснения только потому, что я твоя Привязанная.

Моё сердце набухает в груди, и я не спеша вытираю лицо, чтобы не выставить себя дураком. Конечно, она заметила — и конечно, она осторожно обошла мои чувства. Если кто и понимает, что такое травма, так это Олеандр Фэллоуз.

— Я не хочу, чтобы кто‑то из них к тебе прикасался. Мне ненавистна мысль о том, что ты войдёшь в тот дом. С одним из этих моментов я могу что‑то сделать, а со вторым — придётся смириться, — говорю я монотонным голосом, но Оли просто кивает в ответ.

— Я тоже этого не хотела. Честно говоря, мне гораздо интереснее найти ещё один лагерь и сжечь его дотла. Но, думаю, это не считается борьбой с Сопротивлением, если мы делаем только то, что хотим. Я это понимаю, но от этого не становится легче.

Я запускаю руки в её волосы, запрокидываю её голову назад и наслаждаюсь тем, как её рот тут же приоткрывается — готовый к тому, что бы я ни захотел ей дать. Под её глазами тёмные тени — результат ночи, когда она успокаивала Узы богов. И как бы я ни шутил с ней сегодня днём, я не стану выдвигать никаких требований к своей Привязанной сегодня ночью.

Я лучше проведу её в объятиях, слушая ровный стук её сердца, зная, что всё, что я делаю, всё, чем я жертвую и с чем вынужден сталкиваться — даже когда совсем не хочу этого, — всё это ради того, чтобы это сердце продолжало биться. Этого должно быть достаточно.

***

Когда наши ноги ступают на улицу перед особняком, в котором я провёл первые девятнадцать лет своей жизни, тело наполняет чувство ужаса.

Пять этажей, шестнадцать спален, столько ванных комнат, что в них можно утопить целую футбольную команду, три кухни, целый конференц‑зал, в котором прозвучало слишком много ужасов о Сопротивлении, и автомобили с мотоциклами на сотни миллионов долларов, припаркованные в подземном гараже. Классический дизайн, безупречное состояние — предмет зависти всей улицы. На фасаде висит табличка с фамилией моей семьи: она сияет и блестит — кто‑то из десятков наших слуг только что отполировал её средством для латуни. Всё в этом доме кричит о привилегиях и таком богатстве, которое никогда не иссякнет. Ужас превращается в лёд у меня внутри.

Я никогда не хотел сюда возвращаться.

В мои планы никогда не входило снова увидеть это место, и я до сих пор оцепенел от того факта, что меня вынудили приехать сюда. Тот момент, когда я ушёл, чтобы найти Оли и увезти её в другую страну — подальше от всего, что творили мои родители, — был одним из лучших в моей жизни. Я освободился от своего имени и ожиданий, которые на меня возлагались. Я ясно обозначил свою позицию, хотя мать делала всё возможное, чтобы скрыть это от отца и других элитных членов Сопротивления.

Сейчас, глядя на дверь, мне хочется блевануть.

Всего несколько дней назад мы похоронили Группу Привязанных моих родителей, и у меня до сих пор не было времени переварить все чувства, которые это во мне вызывает. Это чертовски запутанно, и я испытываю стыд из‑за всего этого. Скорбь по матери — женщине, которая родила и вырастила меня, — даётся не так легко, как должна была бы, потому что я также прекрасно понимаю: эта женщина была монстром. Не для меня, конечно, и во многом она спасла мою Привязанную… Без сомнения, именно благодаря ей Оли сегодня жива — но это не были поступки добродетели. Она делала это ради собственных целей. Из корыстных побуждений, о которых