Демонические наслаждения - Марго Смайт
Что-то, что заставляет меня впервые в жизни взглянуть на него как на сексуальный объект. Я чувствую, как меняется атмосфера между нами, и хотя мой разум продолжает лихорадочно соображать, ритмы тела успокаиваются: пульс замедляется, дыхание становится глубже, сами мои клетки улавливают едва заметные сигналы о том, что опасность миновала. Это заставляет меня осознать, хоть я и не совсем могу в это поверить, что я чувствую себя в безопасности.
— Конечно, я тебе нравлюсь, — откидываю голову назад и выдыхаю три идеально ровных кольца дыма. — Я женщина, которая нравится.
Поддавшись дикому импульсу, осторожно, так, чтобы это было заметно, но не выглядело нарочитым, я раздвигаю ноги чуть шире. Я чувствую, как тонкая полоска стрингов глубже врезается между ягодицами. И в то же время осознаю, что вся эта область кажется холодной от влаги, а возбуждённая кровь приливает под чувствительную кожу.
Горловой звук Уилсона, тихий, но выразительный, говорит мне о том, что он заметил моё возбуждение.
Хочу ли я, чтобы он трахнул меня по каким-то иным причинам, кроме желания повысить шансы на выживание?
Что ж, будь я проклята. Кто бы мог подумать? Но нет, дело не в том Уилсоне, которого я знала. Дело в этом новом, опасном Уилсоне, в этой его тёмной, неизведанной… личности… которая обладает надо мной безраздельной властью, которая задевает что-то глубокое и дремлющее внутри меня.
Вторая сигарета докурена, но я слишком заинтригована, чтобы снова чувствовать страх. Слишком заинтригована даже для того, чтобы кокетничать.
Я раздвигаю ноги ещё шире. Лезу между ними, сквозь прореху в колготках. Мои пальцы нежно и чувственно касаются плоти, когда я отодвигаю стринги в сторону, открывая Уилсону полный вид на мою пизду. Не обязательно в качестве приглашения. Скорее, как признание. Как причастие.
Смотри, — говорю не словами, а каждой похотливой пульсацией, каждой блестящей капелькой, украшающей мой вход. Посмотри, что ты со мной делаешь. Теперь я тебя вижу! А ты видишь меня? Мы с тобой — лишь зеркальные отражения друг друга.
И то, как напряглись морщинки вокруг его рта, говорит мне, что он действительно видит, и волна животного облегчения омывает меня. Всё моё тело обмякает, расслабляясь так, как никогда раньше.
— Я вернусь за тобой, Р-роксана, — говорит Уилсон, и, к моему огромному удивлению, он произносит моё имя не так, как англичане, а с твёрдой раскатистой «р», как люди на моей родине.
Он со скрипом толкает дверь.
— Куда ты теперь? — спрашиваю его.
Он бросает на меня последний взгляд перед уходом и произносит ровным тоном, словно говорит об очевидном:
— Как это куда? Иду убивать Оуэна Пэмброка.
В ту же секунду, как он выходит из комнаты, лампа перестает мигать. Соскользнув со стойки, я, спотыкаясь, бреду к ближайшей туалетной кабинке, и меня с силой рвёт.
Наши дни.
Мои глаза дрожат и открываются. Я лежу на спине в дверном проёме: верхняя половина тела на тёплом, мягком ковре спальни, нижняя — на холодной, твёрдой плитке в ванной.
Надо мной нависает лицо Сайласа. Над густой шапкой его волос я вижу светильник над аптечным шкафчиком: он мягко светится оранжевым.
Мой взгляд встречается с его взглядом — тёмным и неестественным. Мы смотрим друг на друга так долго, что это кажется вечностью, в тишине, более громкой, чем церковные колокола в семь утра в тихое воскресное утро.
— Ты здесь, — говорю я, когда неподвижность становится невыносимой. Простая, двусмысленная фраза, которая не выдаёт до конца моих нарастающих подозрений.
— Я здесь… Р-роксана, — спустя мгновение говорит он моё имя, после короткого колебания произнося его с идеальным румынским раскатистым «р», и в ту же секунду на его лице прорезается грешная ухмылка.
Светильник над зеркалом подмигивает мне коротким мерцанием.
Поздно вечером в воскресенье я сижу дома за столом и проверяю работы. В воздухе моего кабинета всё ещё держится запах жаркого, которое Роксана, должно быть, готовила раньше. Я говорю «должно быть», потому что моё нынешнее состояние придаёт выражению «как будто и выходных не было» новый смысл. И всё же выходные, несомненно, были. Вот только моё присутствие в эти дни, мягко говоря, под большим вопросом.
Мне правда нужно как можно скорее найти специалиста, который согласится принять меня. Иначе мне, возможно, не останется выбора, кроме как поехать в приёмное отделение, потому что так продолжаться не может. Кто знает, когда кто-нибудь что-нибудь заметит?
Последнее, что я помню наверняка, это как я шёл домой в пятницу днём, когда уже зажглись фонари, мутно светя сквозь вездесущий туман и тускло отражаясь в сланцево-сером камне окружающих кампусных зданий.
А потом ничего.
Ничего, кроме самых странных, невероятно ярких снов: правдоподобных, но невозможных, тревожных, таких, какие у меня бывают, когда я сваливаюсь с температурой. Таких, что ощущаются настолько реальными, что, проснувшись, я различаю сон и действительность только потому, что знаю себя и понимаю, что я сделал бы, а чего не сделал бы никогда. Чаще всего в них я оказываюсь голым перед аудиторией, полной студентов.
Но на этот раз всё совсем иначе.
В большинстве этих снов я брожу по холмам, покрытым километрами и километрами серебристых елей, по суровым хребтам, тянущимся между глубокими ледниковыми долинами, как позвоночники великанов. Даже если бы я не узнал эту природу по её жутковатой меланхолии, я узнаю дорогу, змейкой взбирающуюся в горы серпантинами, закручиваясь сама на себя, как кишки. Якобы лучшая дорога для езды на машине в мире, с чем Роксана яростно согласна. Когда она привезла меня туда, она пролетала эти повороты с ногой на педали газа, дёргая руль из стороны в сторону с отточенной уверенностью опытного гонщика. И всю дорогу вопила от восторга, совершенно не обращая внимания на то, что я блевал в пластиковый пакет. И всё же Трансфэгэрашское шоссе единственное место из этих видений, где я точно знаю, что бывал.
Так какого хрена они ощущаются как мои воспоминания о Румынии, стране, где я был всего два раза? Единственное, что я твёрдо помню из тех поездок, это бесконечную болтовню моей тёщи о том, как их предков-женщин сжигали на костре по обвинениям в связях с демоническими силами.
И хуже всего то, что эти яркие «воспоминания» о местах, где я
