Демонические наслаждения - Марго Смайт
Выпрямляясь во весь рост, насколько это вообще возможно, я фиксирую взгляд на Уилсоне.
И тут я замечаю, что с его глазами что-то не так: радужки темнее и больше обычного, а если приглядеться, по краю будто обведены красным. Он под наркотиками? Я не знаю, какое вещество могло бы дать такое. Я думала, расширяются только зрачки. И Уилсон последняя на Земле персона, от которой я бы заподозрила злоупотребление. И всё же это многое объясняет.
Даже если так, меняет ли это что-то для меня? Он, вероятно, ещё более нестабилен, ещё более непредсказуем. С ним сложнее говорить рационально. Но, возможно, на эмоциональном, инстинктивном уровне он поддастся легче. Может, и не важно, что я скажу. Как и с Уиллоу раньше, в этих четырёх стенах, с обезумевшим Уилсоном в качестве единственного свидетеля, у меня есть свобода говорить всё, что угодно. Всё, что захочется. Позволять словам слетать с языка не думая.
— Твою мать, приятель, ты просто оказал миру услугу, — киваю в сторону обмякшего тела. — Несносная баба, — мне удаётся выудить сигарету из пачки. — Жаль только, что я, похоже, не успею насладиться тишиной.
Зажав незажжённую сигарету губами, я взбираюсь на тумбу у раковины и откидываюсь спиной на зеркало. Расшнуровываю ботинки и даю сначала одному, потом другому с глухим стуком упасть на пол, и этот звук зловеще отдаётся в тесном помещении. Столешница слишком широкая, чтобы я могла удобно на ней развалиться, не высунув ноги наружу. Поэтому просто решаю: «да и хуй с ним» — и сажусь, согнув ноги в коленях перед собой, так что край тумбы впивается мне в ступни. Я прекрасно осознаю, что моё и без того короткое платье задралось ещё выше по бёдрам.
Моя пизда теперь выставлена напоказ перед Уилсоном, прикрытая лишь крошечными чёрными кружевными стрингами и тонкими колготками, шов которых проходит вдоль моей щели, словно приглашение. Впрочем, моя поза намеренна. Я могу только надеяться, что это зрелище спровоцирует его изнасиловать меня. Это дало бы мне ещё несколько минут, как минимум, и они могли бы стать решающими — успеет ли кто-нибудь (полиция, охрана, кто угодно) добраться сюда вовремя.
Я подношу зажигалку к кончику сигареты, прикрывая её ладонью. Глубоко затягиваюсь, и первый никотиновый удар проносится по всему телу, как электричество. Выдыхая, закрываю глаза.
— Так, сука, хорошо! — говорю я. — Мне не следовало бросать.
Уилсон смотрит на меня, не говоря ни слова, но что-то в его выражении лица меняется. Будто в нём что-то ожило: предвкушение или… любопытство. Неужели я заинтриговала его? Возможно ли, что я, может быть, смогу удержать его внимание достаточно долго, чтобы успела прийти помощь?
— Кого ещё ты достал? — спрашиваю я.
Пусть расскажет о своих завоеваниях. Мужчины всегда любят это делать, и не так уж важно, что это за завоевания: животные, рыба, аватары в компьютерных играх, коллекционные марки, игрушечные поезда, женщины, жертвы убийств… мужчины любят свою добычу. Они ничего не могут с собой поделать. Этот хищный инстинкт охотника вбит им в гены ещё с доисторических времён. Каждый мужчина — охотник. Каждый мужчина — хищник.
Я бы даже пошла так далеко, что сказала бы: мужское предпочтение очень молодых женщин связано не столько с женской фертильностью, сколько с уязвимостью. После определённого возраста мы, женщины, уже никогда не сможем в полной мере воспроизвести ту наивность с распахнутыми глазами, ту податливость наших юных лет, которая непреодолимо влечёт мужчин на первобытном уровне.
Всё это означает, что единственный верный способ зажать мужское внимание в тиски, которые его не отпустят, — это заставить его видеть в тебе своё завоевание. И истинное искусство заключается в том, чтобы заставить его видеть в тебе завоевание, так и не став его добычей. Именно в этом я потерпела неудачу в своём браке.
Делаю глубокую затяжку, удерживая ароматный пар в лёгких как можно дольше, чтобы максимизировать эффект, прежде чем выдохнуть через нос. Я собираюсь сделать то же самое снова, но тут осознаю, что моя жизнь может продлиться лишь до тех пор, пока горит сигарета, и ограничиваюсь лишь скромным вдохом.
— Ну? — подталкиваю я Уилсона.
— Оливер Уиткомб, Шарлотта Хенсли, Амелия Фэйрборн, Генри Блэквуд…
— Ебать фантастика! — прерываю я, чтобы похвалить его усилия. — Блэквуд был таким мерзким типом.
— Айрис Блэквелл, Эдмунд Вейл, Джонас Редгрейв…
— Ох, как жаль, мне нравился Джонас. Мне нравилось смотреть на его задницу. Ну да ладно. Всё в порядке. Я бы хотела поблагодарить тебя за Вейла. Этот ублюдок сделал своей личной миссией никогда не позволять миру забыть, что я когда-то была студенткой Сайласа, — я стряхиваю пепел в раковину.
— Клара Рэйвеншоу, Роуэн Эш, Люциан Харроу, Тесса Уитлок.
— Представь только! Этот кампус без постоянного бронхитного хрипа Эша! И без пятен пота Харроу и ужасного цветочного платья Уитлок. Помнишь, как оно вечно застревало между булками её жирной задницы? О, теперь это место станет куда более сносным.
То «что-то» в его лице застывает в улыбке. Она едва заметная, но она есть, и это даёт мне надежду.
— Что, ты думал, ты единственный, кто хотел их пристрелить? — отвечаю ему взаимностью. — Поверь, приятель, многие из нас фантазировали об этом достаточно часто. Разница лишь в том, что ты встал и действительно сделал это, — поднимаю руку с сигаретой, словно салютуя ему бокалом.
В этот момент я осознаю, что она почти догорела, и новая волна ужаса обрушивается на меня. Стряхиваю пепел, маленький огонёк неуклонно пожирает последние крохи табака. Я сглатываю, поднимая глаза на него, и обнаруживаю, что он пристально наблюдает за мной, не мигая, а на его лице теперь играет отчётливая ухмылка.
— Кстати, было бы неплохо, если бы ты прихватил и Оуэна Пэмброка, — предлагаю я, пытаясь изобразить ответную улыбку: сообщническую, с лёгким намёком на соблазн. — Этот мерзавец однажды лапал меня на вечеринке, а когда я рассказала Сайласу, тот ответил, что я сама виновата из-за своего платья.
— Оуэн Пэмброк, — серьёзно кивает Уилсон, повторяя за мной. — Хочешь ещё одну? — спрашивает он, указывая на мою сигарету.
— Да! — бросаю окурок на пол и вытряхиваю из пачки ещё одну сигарету. — Иди к мамочке, — глупо щебечу я, прежде чем зажать её между губ и прикурить.
Уилсон посмеивается — звук низкий и гортанный, но не угрожающий.
— Что? — спрашиваю в перерывах между затяжками, пока дым застилает мне обзор.
— Ты, — просто отвечает он и опускает дробовик. — Ты мне нравишься. Очень нравишься.
Люминесцентная панель над нашими головами мерцает, свет и тени пляшут на лице Уилсона. Его
