Об огне и заблуждениях - Кортни Уимс

И пустая постель, в которой раньше спал мертвец.

Сердце сжимается. Наверное, он был чьим-то отцом, братом, мужем или другом. На его месте могла быть я.

Или Коул.

Сердце екает при мысли о Коуле. Воспоминания нахлынули и закружили меня, заглушая все мысли, кроме него. Я заставляю себя идти вперед, на запад, к дому. Шаг за шагом.

Прошли месяцы с тех пор, как я видела Коула или слышала о нем — это самый долгий срок, что мы не общались. Мысль о том, что мы можем больше никогда не заговорить, причиняет боль. Военные запрещают переписку всем, кроме членов семьи или супругов. Если бы я приняла его предложение, то вписалась бы в последнюю категорию.

Я отгоняю эту мысль. У меня слишком много дел и слишком много забот, чтобы тратить время и силы на думы о Коуле или о том, что могло бы быть. На самом деле я скорее в ярости, чем в печали — по крайней мере, я так себе говорю.

Земля под ногами то поднимается, то опускается, пока я иду по холмам. Солнце греет спину, ветер усиливается, трепля одежду. Когда я приближаюсь к знакомой покатой крыше своего дома, на которой нет ни следа огня или гари, я издаю дрожащий выдох. Дверная ручка скрипит, когда я поворачиваю её и открываю входную дверь.

— Мама? — зову я, входя.

Окидываю взглядом кухню с нашим шатким деревянным столом и стульями, затем смотрю на самодельный камин в противоположном углу. Несмотря на близость осени, в комнате неуютно жарко. Пылинки падают, словно снег, в лучах света, пробивающихся сквозь окна. Я подхожу к ним и приоткрываю рамы, чтобы впустить свежий воздух. Мой взгляд цепляется за далекое пятнышко дракона и рой солдат. Я смотрю в небо и выдыхаю с облегчением. Ни шлейфов дыма, ни оранжевых вспышек. Пэдмур продержится еще день.

Я оставляю сумку в своей комнате и иду через коридор к спальне матери. Замираю у двери, гадая, стоит ли её беспокоить. Поворачиваю ручку мучительно медленно, надеясь, что она спит. Дверь со скрипом поддается, и я заглядываю в узкую щель.

Мать сидит на краю кровати спиной ко мне, не отрывая взгляда от окна, за которым виднеется лес. Она неподвижна, лишь плечи мерно поднимаются и опускаются в такт дыханию.

Я жду секунду, может, две, затем иду к ней. Она поднимает руку и указывает пальцем в сторону окна. Обходя кровать, я всматриваюсь в её лицо. Кожа бледная, глазницы с каждым днем западают всё глубже. Даже её длинные светлые волосы утратили блеск. Но больше всего меня пугает остекленевшая пустота в глазах и то, как она уставилась в окно. Когда я впервые застала её в таком состоянии, мне стало жутко: тело замерло в зловещем покое, который казался каким-то предупреждением.

Я кладу ладонь на её вытянутую руку, затем опускаюсь перед ней на корточки. — Мама. — Мой голос едва громче дыхания.

Её взгляд прикован к чему-то невидимому вдали. Рука дрожит, и эта дрожь передается выше по предплечью. — Тот единственный сын, — бормочет она.

Я качаю головой и провожу кончиками пальцев по её тыльной стороне ладони, надеясь, что это прикосновение заставит её отвлечься. — Мама, я здесь. Это я. Катерина.

— Тот единственный сын, — её голос становится громче. — Избранный вести их всех. Был не сыном, а девой.

Я обхватываю её лицо ладонями и заглядываю в голубые глаза, поглаживая большим пальцем правую щеку. — Всё хорошо, это просто сон. Я принесу лекарство. Ты принимала его утром?

— Пока узы смерти не свершили тот мрачный обет… — С каждым словом её тон становится всё более истеричным.

Я поворачиваюсь к тумбочке, рывком открываю верхний ящик и достаю флакон. Пробки нет, внутри остались лишь капли.

— В смерти прольется кровь! — кричит она.

Я бросаюсь в свою комнату, влетаю в дверь и падаю на колени у кровати. В груди всё сжимается. Вытаскиваю деревянный ящик, спрятанный под кроватью, и перебираю пустые пузырьки, пока не нахожу полный. Схватив его, бегу обратно.

Мать стоит у окна, прижавшись лбом к стеклу и распластав ладони по раме. Её расширенные голубые глаза смотрят наружу.

— Но из крови — жизнь! — Она взрывается маниакальным смехом, а затем резко отклоняется назад и с силой бьет лбом о стекло.

— Мама! — я бросаюсь вперед, хватая её за рубашку.

Она снова замахивается и бьет головой в окно второй раз, прежде чем я успеваю её остановить. Прикрыв ладонью её лоб, я тяну её на себя. По моему предплечью стекает что-то теплое и липкое.

— Нет! — она бьется в моих руках.

Прижав затылок матери к своей груди одной рукой, я пальцами другой сдавливаю ей щеки, заставляя открыть рот, и вливаю жидкость внутрь. Не отпускаю, пока она не сглатывает.

— Возвращенные воззздухом и ночью, чтобы пресечь всссе раааспри… — её слова замедляются и превращаются в невнятное бормотание.

Её тело обмякает, и меня накрывает волна облегчения. Я перевожу взгляд на свое предплечье — кровь моей матери окрасила кожу в багряный.

Глаза мамы закрываются, челюсть расслабляется в ленивой полуулыбке, капля крови стекает со лба к подбородку. Я хватаю платок с тумбочки и прижимаю его к ране. Покачиваю её из стороны в сторону, на глазах наворачиваются слезы. Смотрю в треснувшее окно, в рамке которого застыли темно-зеленые сосны Северного леса. Всё кончено — по крайней мере, на сегодня. Раньше во время приступов она только колотила кулаками, но такого вреда себе еще не причиняла. Мороз проходит по коже от осознания того, насколько хуже стали её припадки и в какую бездну она может сорваться дальше.

Когда я была ребенком, приступы ограничивались тем, что она пела, наблюдая за проплывающими облаками, покачиваясь в такт тому, что её заворожило. Тогда я думала, что это просто странная песня о солнце и ночи. Старший брат велел мне не обращать внимания и не мешать. Но я взрослела, и приступы становились тяжелее. Лишь недавно я поняла, насколько всё плохо.

В самых потаенных уголках памяти сохранилось время, когда она не пела, а смеялась. Смеялась с тихой, теплой ясностью, отвечая на мои детские вопросы: откуда берутся облака или почему у некоторых оленей на головах палки. Тогда она была той, кто качал меня на руках, кто заботился и утешал. Мы делились друг с другом самыми смелыми мечтами. Мы носились по снегу зимой и кричали в ночное небо о том, как сильно скучаем по отцу. Где-то между тем временем