Демонические наслаждения - Марго Смайт
Ещё один звук вырывается из меня, на этот раз недовольный, потому что в моё пограничное состояние вторгаются неприятные ощущения. Например, то, что мне холодно — по всему телу пошли мурашки, а соски почти болезненно затвердели под тонким клочком ткани.
Следующая рябь экстаза оказывается настолько острой, что я вскрикиваю, и мои глаза распахиваются.
Сейчас ночь, но шторы раздвинуты, и неровный оранжевый свет уличных фонарей заливает комнату, освещая макушку Сайласа у меня между ног. Я хочу запустить пальцы в его волосы. Но когда пытаюсь потянуться вперёд, что-то впивается в моё запястье. Я смотрю по сторонам и вижу, что обе мои руки прикованы к изголовью кровати парой давно не использовавшихся наручников.
— Сайлас, что за хрень? — требую я с улыбкой, а затем громко стону, когда он вместо ответа всасывает мой клитор. — Сайлас, я же сказала тебе, что сегодня вымотана и не хочу…
— Да, — обрывает он меня, поднимая глаза и встречаясь с моим взглядом. — Вот для этого они здесь, — он протягивает руку и стучит по наручникам с правой стороны.
Его губы снова на моей пизде, но я извиваюсь и брыкаюсь ногами.
— Но я так устала!
Он снова смотрит на меня с этой своей новой кривой ухмылкой, обнажающей лишь краешек зубов. В ней есть что-то угрожающее, что заставляет меня вспомнить о волках, кривящих пасть, чтобы показать клыки. Это может выглядеть как улыбка, но служит совсем иной цели. По мне пробегает дрожь.
— Забавно, что ты думаешь, будто мне не похуй, — тянет он.
— Сайлас!
Я только за игры в «принуждение» и давным-давно дала ему разрешение будить меня именно так, как он только что это сделал. Но в последнее время он ведёт себя очень странно. И это вселяет в меня тревогу, которая совсем не похожа на подпитываемое адреналином возбуждение, что я обычно чувствую перед чем-то захватывающим — например, когда я прыгала с парашютом. Нет, это скорее напоминает ползучий ужас, который я испытала за несколько минут до того, как той ночью меня ограбили в Бухаресте. Будто моё подсознание уже зафиксировало признаки неминуемой опасности, даже если разум ещё не может точно определить, в чём они заключаются.
Сайлас медленно облизывает губы, смакуя мой вкус, словно хищник после пожирания добычи.
— Твой рот, может, и говорит «нет», но другие части тебя говорят «да», — замечает он. — Твоя пизда так рыдает, что простыни под тобой насквозь промокли. Ты бы солгала, если бы сказала, что не хочешь меня, — он некоторое время смотрит на меня, оценивая, и затем добавляет: — А ты знаешь, что бывает с плохими девочками, которые лгут.
Я содрогаюсь, моё беспокойство и предвкушение сливаются в мощную интригу, затмевающую всё остальное. Я живу по принципу: если жизнь даёт тебе что-то слишком хорошее, чтобы быть правдой, ты просто принимаешь это и наслаждаешься, пока всё не закончилось. Даже если становится чертовски трудно игнорировать тот факт, что у моего мужа, похоже, развилось какое-то расстройство личности.
Само по себе это меня бы не беспокоило. Насколько я понимаю, эта ненасытная новая личность — значительное улучшение по сравнению со старой, безразличной. Я была бы более чем счастлива сохранить это раздвоение или, что ещё лучше, позволить новой личности полностью взять верх. Нет, беспокоит меня воспоминание об Эндрю Уилсоне, воспоминание о его безумном лице, забрызганном кровью. То, как он окончательно сорвался, превратившись в человека, которого я не узнавала. Что, если эта психическая нестабильность со стороны Сайласа — знак того, что он движется в ту же сторону? Будь у меня гарантия, что он пощадит меня, как Уилсон, я могла бы игнорировать даже это беспокойство, но у меня её нет, и поэтому я не могу. Но я всё равно ничего не могу с этим поделать, пока прикована к кровати. Так что с тем же успехом я могу хорошо провести время сейчас, а беспокоиться позже.
— Конечно, я хочу тебя, Сайлас! Я всегда тебя, блядь, хочу. Но ты что, хочешь, чтобы у меня завтра всё болело? — протестую я.
— Нет. Я говорю тебе, что ты этого хочешь.
Словно в подтверждение своих слов, он проводит языком по моему клитору, а затем дразнит его краями зубов. Моя голова с громким стуком ударяется об изголовье, и я шиплю, резко втягивая воздух.
— Сайлас… — в мой голос закрадывается поражение, и он посмеивается.
Теперь мне слишком любопытно, чтобы приказывать ему освободить меня.
— Давай поспорим.
— Что ты, блядь, имеешь в виду? — мои брови взлетают вверх.
— Спорю, что ты будешь умолять меня трахнуть тебя ещё до конца ночи. Если я прав, значит, я выиграл, и я наполню тебя до краёв, чтобы ты раздулась от моего сына.
Несмотря на мои возражения, моё естество пульсирует от нужды при его словах.
— Ты же знаешь, что в этом цикле я больше не могу забеременеть, верно? Овуляция была почти неделю назад, — я жалею о своих словах, как только они слетают с моих губ, чувствуя себя так, словно случайно задела карточный домик, разрушив фантазию указанием на то, что она нереальна.
Но Сайласа это, кажется, не беспокоит.
— Это не имеет значения, — говорит он со всей серьёзностью. — Моя жажда тебя всё та же. Этого нельзя отрицать, Роксана. Ни мне, ни уж тем более тебе.
В его голосе звучит твёрдая уверенность, которой я не слышала годами. Я мгновенно переношусь в те времена, когда он мог заставить меня согласиться на что угодно. Я скучала по тому, как он берёт управление в свои руки.
— А что будет, если ты проиграешь? — спрашиваю я.
— Я не проиграю, — он одаривает меня греховной ухмылкой.
— Ну, в этом ты, вероятно, прав, — уступаю я, скорее убеждённая, чем смирившаяся. — Иди же сюда и трахни меня как следует, Папочка.
Его улыбка становится шире, а в глазах появляется садистский блеск, от которого моё сердце пускается вскачь.
— Похоже, ты не понимаешь своего положения, порочная прелесть, — тянет он. — У тебя был шанс быть благоразумной. Теперь пришло время тебе научиться никогда больше не говорить мне «нет». Как и сказал, я не трахну тебя, пока ты не будешь умолять об этом.
Он проводит кончиком пальца по моему входу, тёплым и немного шероховатым, дразня меня перспективой проникновения, но не давая его, пока я больше не могу сдерживаться и не начинаю выгибать бёдра, пытаясь добиться соития. В этот момент он убирает руку.
— О, ну хорошо! Пожалуйста, очень-очень прошу,
