Фатум - Азура Хелиантус

Наказывая за то, что я снова полюбил. Наказывая за то, что я не усвоил урок.

Я прошептал ему на ухо: — А теперь немного повеселимся, как думаешь?

— Отпусти меня! — прорычал он, извиваясь как безумный.

Я не позволил ему уйти от судьбы, как она не смогла уйти от своей.

Я не отпускал его, когда Вельзевул взял кинжал с фиолетовым лезвием и начал наносить удары — снова и снова, в каждое место, где была ранена его дочь, в каждую точку, где он причинил ей боль.

Леденящий кровь крик срывался с его губ при каждом выпаде, и чем сильнее он дергался, тем глубже клинки Вельзевула уходили в плоть, почти задевая кость.

Я не отпускал его, когда тот наносил множественные удары по лицу — тяжелыми кулаками и любым предметом, что попадался под руку, пока я не услышал зловещий хруст ломающихся костей челюсти.

Я не отпускал его, когда тем же лезвием, что принесло смерть Арье, он полоснул его по уху, отрезав и швырнув его на землю, словно окурок. Я не дрогнул перед этой жестокостью. Кровь текла жидко и обильно, заливая шею и пачкая майку.

Я не отпустил его даже тогда, когда Рутенис, на удивление, подошел и принял участие в этой вендетте, в которой мы все, казалось, нуждались: он использовал кинжал, чтобы отсечь фалангу пальца и вырезать на руке Баала слово, которое я не смог разглядеть.

Я ослабил хватку лишь когда Мед приблизился, чтобы сломать ему руку, усмехаясь хриплому голосу Баала после всех тех страдальческих воплей, что он издал.

Я снова вцепился в него, хоть он уже был физически слаб, когда Эразм обратился в зверя и примкнул к нам, обрушивая свою ярость на изнуренного и умирающего Баала.

Брат бросил на меня неуверенный взгляд, подходя ближе, — словно спрашивал, действительно ли это правильно. Он был единственным, кто принял в расчет мое мнение.

Я лишь кивнул ему, чувствуя странное стеснение в груди от осознания того, что меня ненавидят люди, научившие меня любить; а затем крепче сжал тело, которое удерживал на ногах.

Я в последний раз склонился к его уху, чувствуя, как на губах рождается победная улыбка. — Твой адский круг ждет тебя, Баал. Молись лишь о том, чтобы не встретить меня и там.

Он содрогнулся в моей железной хватке, понимая, что пришел конец. И всё случилось в считаные секунды — так быстро, что я даже не успел почувствовать то удовлетворение, на которое рассчитывал.

Эразм набросился на него, и его острые клыки впились в кожу на шее; резким рывком головы он рванул на себя. Я отчетливо видел, как мышцы отрываются от костей, а мгновение спустя и те отделились от остального тела — Эразм обезглавил его самым кровавым способом, какой я только видел.

Голова Баала с глухим стуком упала на песчаную землю, его темная кровь брызнула во все стороны, пачкая мою одежду; несколько капель попало мне даже на лицо. Темная шерсть Эразма вся пропиталась багрянцем из-за хлынувшего мощного потока.

Когда я выпустил его обмякшее тело и увидел, как оно рухнуло рядом с головой, я не почувствовал ничего из того, что, как мне казалось, должен был почувствовать в миг свершения мести.

Всё было кончено, но боль не утихла.

Она не вернулась к нам. Ко мне.

Судя по всему, то же чувство поражения накрыло и Эразма: он принял человеческий облик и рухнул на землю. Его плечи дрожали, голова была опущена; он вцепился пальцами в свои белые волосы, теперь испачканные кровью — и бог весть чьей именно.

Он закричал от боли, будто у него вырвали лучшую часть души. Так оно и было. Именно так.

— Она не могла меня оставить! — Он прижал руку к сердцу, словно оно физически болело.

Я оказался на коленях рядом с ним, лишенный той ярости, что до этого момента удерживала меня на ногах. Её больше не было. Она оставила меня одного.

Я закрыл глаза — не из-за того, что видел, а из-за того, чего не видел; из-за человека, которого искал среди всех и которого не было рядом. Я осторожно вошел в собственный разум, почти боясь её потревожить, в поисках той железной двери, вечно холодной и запертой, что появилась там много месяцев назад. Я просто хотел коснуться её, просто хотел увидеть снова.

Разумеется, я её не нашел. Её больше не было, как не было и самой Арьи.

Самым болезненным в смерти любимых людей было бессилие — тонкая иллюзия того, что ты можешь что-то сделать, которая сопровождает тебя какое-то время, а затем покидает в последние минуты, сменяясь осознанием: ты больше ничего не можешь.

Долгое время я чувствовал себя потерянным, и я действительно им был.

Именно она, будучи рядом все эти месяцы, напоминала мне, кто я и кем могу быть; напоминала, что тьма — это не всегда зло, а свет — не всегда добро. Что, возможно, я чувствовал себя так — потерянным и никчемным — потому, что был не на своем месте.

Так я понял, что моим «правильным местом» была она — мой флечасо.

Но теперь, когда её нет, моя жизнь вернется к прежнему состоянию. Вернутся вечные страдания и неспособность найти причину, чтобы встать с кровати по утрам. И каждый раз, когда я буду опускаться на дно, я буду там и оставаться, потому что её — с её едкой иронией и забавными оскорблениями — не будет рядом, чтобы вытащить меня на поверхность.

Единственное, чего я по-настоящему желал в тот миг, — это отмотать пленку своей жизни назад, чтобы получить шанс вернуться в тот день, когда мы встретились. Я бы хотел прожить всё заново, сказать ей правду с самого начала и не ждать «подходящего момента», который так и не наступил и который увел её у меня прямо из-под носа.

Но фатум никогда не давал второго шанса, а если и давал, то лишь для того, чтобы ты понял, что потерял в первом. Я и так слишком хорошо знал, что потерял. Я нашел любовь там, где никогда бы не стал искать.

В отличие от многих обычных историй любви, она не вывела меня из тьмы, как сделал бы кто угодно другой — ведь тогда я бы снова рухнул в неё в миг её ухода. Нет, она сделала гораздо больше.