Наследник для Миллиардера. Ты (не) сбежишь - Алиса Владимировна Громова

Звук ударил по ушам раньше, чем я увидела его.

Монотонный, пронзительный писк. Звук пустоты.

Пи-и-и-и-и-и-и-и…

В операционной царил контролируемый хаос. Врачи в окровавленных халатах, медсестры, передающие инструменты.

А в центре, на столе, под слепящим светом бестеневой лампы, лежал Дамиан.

Его грудная клетка была вскрыта? Нет, просто залита кровью и йодом. Кожа приобрела оттенок воска. Губы посинели.

Он выглядел не как человек. Как сломанная, обесточенная машина.

— Асистолия! — крикнул анестезиолог, глядя на монитор. — Адреналин, один миллиграмм внутривенно! Массаж!

Хирург, стоявший над Дамианом, сцепил руки в замок и навалился всем весом на его грудину.

Хруст.

Я услышала, как хрустнули ребра моего мужа. Меня скрутило спазмом тошноты.

— Елена Дмитриевна, выйдите! — доктор Вагнер перехватил меня у входа, не давая сделать шаг в стерильную зону. Его лицо было серым.

— Нет! — я вцепилась в его рукав. — Вы сказали… остановка?

— Сердце не выдержало. Гипоксия, кровопотеря, болевой шок. Мы качаем его уже две минуты.

Две минуты.

Две минуты он был мертв.

Пока я смотрела видео, где он с улыбкой планировал мое убийство, он умирал. Какая ирония. Какая страшная, дьявольская шутка.

— Разряд! — скомандовал врач у стола.

Тело Дамиана выгнулось дугой, оторвавшись от стола, и с глухим стуком упало обратно.

Я вздрогнула так, словно ток прошел через меня.

Взгляд метнулся к монитору.

Прямая линия.

Зеленая, бесконечная, равнодушная прямая линия.

— Еще разряд! Заряжай на двести!

— Дамиан… — шепот сорвался с моих губ.

Я смотрела на его профиль. Заостренный, чужой.

Не смей.

Не смей умирать сейчас, когда я знаю правду. Ты не отделаешься так легко. Ты не уйдешь героем, который спас семью. Ты останешься и ответишь мне. За каждое слово на этой записи. За каждый день моей жизни в страхе.

— Дыши, черт тебя дери! — закричала я, перекрывая шум аппаратуры. — Барский! Ты слышишь меня⁈ Я запрещаю тебе умирать!

Врачи на секунду замерли, оглянувшись на безумную женщину в дверях.

Но хирург не остановился.

— Разряд!

Тело снова подбросило.

Тишина.

Только гудение вентиляции и этот проклятый писк.

— Адреналин не работает, — констатировал анестезиолог. Голос его был ровным, профессионально-мертвым. — Время реанимации — четыре минуты. Зрачки широкие.

— Продолжаем, — рявкнул хирург. — Он молодой. У него бычье сердце. Качай!

Я сползла по стене на пол. Ноги отказали.

Флешка выпала из моей руки и покатилась по кафелю. Маленький кусочек пластика с доказательством его вины.

Пусть он будет виновен. Пусть он будет чудовищем.

Только пусть он будет живым.

«Господи, если ты есть, — взмолилась я про себя, хотя не молилась с детства. — Не забирай его. Забери мою гордость, забери мои принципы, но оставь ему жизнь. Мише нужен отец. Даже такой».

— Есть ритм! — выкрикнул кто-то.

Я подняла голову.

Линия на мониторе дрогнула. Всплеск. Еще один. Рваный, неуверенный, но ритм.

Пик… пик… пик…

Самая красивая музыка в мире.

— Синусовый ритм восстанавливается, — выдохнул анестезиолог. — Давление шестьдесят на сорок. Низкое, но держит.

Хирург отступил от стола, вытирая пот со лба рукавом стерильного халата.

— Стабилизировать. Готовьте к транспортировке в ПИТ. Мы вытащили его.

Доктор Вагнер наклонился ко мне и помог встать.

— Он вернулся, Елена Дмитриевна. Он очень не хотел вас оставлять.

Я смотрела на монитор, где зеленый график чертил новую жизнь моего мужа.

Слезы текли по щекам, но я их не вытирала.

Я наклонилась и подняла флешку с пола. Сжала её в кулаке так, что побелели костяшки.

— Он вернулся, — прошептала я. — И теперь ему придется жить с тем, что я знаю.

Его переложили на каталку. Опутанный проводами, бледный до синевы, он казался хрупким. Впервые в жизни Дамиан Барский выглядел уязвимым.

Когда его провозили мимо меня, я положила руку на его холодное плечо.

— Живи, — сказала я одними губами. — У нас с тобой еще очень длинный разговор.

Двери палаты интенсивной терапии закрылись за ним.

Я осталась в коридоре.

Выжатая. Пустая. И полная решимости.

Война с внешним врагом закончилась.

Но война внутри нашей семьи только начиналась. И на этот раз я была вооружена не пистолетом, а правдой.

Ко мне подошел Вагнер.

— Вам нужно отдохнуть. Мы дадим вам каюту рядом с ПИТ. Если будут изменения — вас позовут.

— Спасибо, — я кивнула.

Я пошла по коридору, чувствуя тяжесть флешки в кармане. Она тянула меня к земле, как якорь. Или как камень на шее утопленника.

Я вошла в каюту, где спал Миша.

Мой сын спал, раскинув руки, безмятежно и сладко. Он не знал, что его папа только что умер и воскрес. Он не знал, что его папа когда-то хотел, чтобы его мамы не стало.

Я легла рядом с сыном, прямо в одежде, не снимая обуви. Обняла его теплое тельце.

Закрыла глаза.

И провалилась в темноту без сновидений, где не было ни выстрелов, ни предательств, ни реанимации.

Я проснулась от тишины.

Гул винтов исчез. Вибрация корпуса прекратилась. Корабль стоял на якоре или дрейфовал в штиле.

Миша спал, раскинув руки звездочкой, его дыхание было ровным и глубоким. Я осторожно, стараясь не скрипеть пружинами койки, встала. Тело затекло, каждая мышца ныла, напоминая о безумном марафоне через джунгли.

Я подошла к умывальнику. Плеснула в лицо ледяной водой.

В зеркале на меня смотрела женщина с глазами древней старухи.

Я достала из кармана флешку. Покрутила её в пальцах. Маленький черный кусочек пластика, способный уничтожить империю Барского. Или спасти её, если я решу промолчать.

Я спрятала её обратно. Глубоко.

Не сейчас.

Выйдя в коридор, я наткнулась на часового.

— Елена Дмитриевна, — он вытянулся. — Доктор Вагнер просил передать, что пациент переведен в палату пробуждения.

Я кивнула и пошла по лабиринту белых коридоров. Ноги несли меня сами.

ПИТ — палата интенсивной терапии — встретила меня приглушенным писком приборов и запахом озона.

Вагнер стоял у койки, проверяя капельницу. Увидев меня, он жестом показал: «Тихо».

Я подошла.

Дамиан лежал на высоких подушках. Кислородную маску заменили на канюли в носу. Его лицо было цвета старой бумаги, под глазами залегли черные тени. Он казался… меньше. Словно смерть, пройдя сквозь него, забрала часть его внушительности, оставив только человеческую оболочку.

— Он приходит в себя, — шепнул Вагнер. — Мы снизили седацию. Но он будет слаб. Очень слаб. Не утомляйте его.

Доктор вышел, оставив нас одних.