Комната в Амстердаме - Ира Далински
Его слова прозвучали так искренне, что я впервые за эти четыре дня улыбнулась в ответ.
После ужина, который он каким-то чудом приготовил (оказалось, что голландец превосходно готовит пасту с морепродуктами), мы сидели на кухне. Я изучала рабочие документы, а Люк бренчал на гитаре, усевшись на подоконник и свесив одну ногу, тихонько напевая что-то себе под нос.
Впервые его музыка не раздражала меня. Наоборот, она создавала какую-то уютную, почти домашнюю атмосферу.
Под утро меня разбудил кошмар, в котором сорвалась важная сделка, и Артем Петрович смотрел на меня с ледяным презрением. Я вскочила с кровати в холодном поту, отчаянно глотая воздух.
Боже… Эта работа скоро доведет меня до безумия. Переговоры преследуют меня даже во сне.
Поднявшись с кровати, я неохотно вынырнула из-под теплого одеяла и поплелась в сторону кухни. Меня мучила сильная жажда.
В гостиной горел приглушенный свет. Люк сидел на диване с гитарой, обняв ее, словно ребенка. Увидев меня, он замер.
Неужели он вообще когда-нибудь спит? И как ему удается сохранять бодрость духа в шесть утра наравне со мной?
– Все в порядке? – спросил он тихо.
Мягкий свет от светильника окутывал его лицо нежными тенями. Естественные завитки каштановых волос блестели в полумраке, и у меня впервые возникло непреодолимое желание коснуться их, убедиться в их мягкости.
Или это только кажется?
Его глубокие карие глаза смотрели на меня пристально, скулы чуть выступали, а пухлые губы были сжаты в ожидании моего ответа.
Я отрицательно покачала головой, не в силах произнести ни слова.
Он отложил гитару и подошел ко мне. Его взгляд был полон сочувствия. И в этот момент я поняла, что раздражение сменяется чем-то другим. Чем-то, что пугает меня гораздо больше.
Глава 4 — Неловкие моменты
Вечер пятницы тянулся, словно бесконечная дорога, по которой бредут мои уставшие ноги в этих злосчастных ботильонах. Сумка на плече вроде ничего не весит, но неимоверно давит на плечи своей тяжестью.
Переговоры провалились. В этот раз недоволен был Артем Петрович.
Во всей ситуации радует только одно — мои выходные. Босс обещал не тревожить меня, поскольку сам выезжает куда-то загород со старым другом из Питера, который уже лет десять живет в Нидерландах.
С досадливым вздохом я принялась искать ключи у двери, и они, словно сговорившись, выскользнули из рук, упав на грязный коврик. Проклиная все на свете, я вхожу в квартиру, где меня встречает странный, противоречивый аромат – запах краски и… шарлотки.
В животе предательски заурчало, ведь из-за сложных переговоров я не успела и кусок в рот взять.
Захожу на кухню, ставлю сумку на стул и обнаруживаю, что на кухонном столе разбросаны краски, кисти и холст. Люк сидит за столом и увлеченно что-то рисует.
И сейчас я отчетливо понимаю, что соседство даётся мне крайне тяжело.
— Что это здесь происходит? — не выдерживаю я. Зло сдвигаю брови и смотрю на кучерявую макушку.
— Пишу картину, — невозмутимо отвечает он, не отрываясь от работы. На меня ноль внимания. Зашла, ушла — ему без разницы.
— А ты не мог найти другое место для своего творчества? — возмущаюсь я, чувствуя, как внутри закипает от его безрассудности и невнимательности. — Это же кухня!
— А что такого? — искренне удивляется Люк. — Здесь хорошее освещение.
— Здесь я ем! — взрываюсь я. — А ты своими красками все запачкаешь!
— Это мой способ медитации. Хочешь попробовать? — вот так просто предлагает он, когда я тут держусь на последней капле терпения и вот-вот вцеплюсь в его каштановые кудряшки.
Между нами разгорелся скандал.
Я высказала ему все, что накопилось за эти дни. О его громкой музыке, о его разбросанных вещах, о его навязчивости. Люк молча выслушал меня, а потом сказал то, что разбило мой защитный панцирь:
— Может, ты просто боишься немного расслабиться? Боишься, что я нарушу твой идеальный мир?
Я не знала, что ответить.
Возможно, он был прав.
Возможно, я действительно боялась, что его спонтанность и беззаботность разрушат мою привычную жизнь.
Такое ощущение, что Люк видит во мне то, чего не вижу я сама.
Расколол меня.
И сама не понимая зачем я снимаю с себя пальто, беру кисть в его руках и просто сажусь рядом.
Люк помогает мне, подсказывает. Иногда хвалит мои умения.
Через час рисования я понимаю, что впервые за долгое время не думаю о работе.
Утром я проснулась бодрая и выспавшаяся. Медленный завтрак в девять утра не сравнится с тем спешным запихиванием в себя бутерброда, когда за окном еще солнце не встало.
Люк кратко оповестил, что у него есть дела в городе и что возможно, он придет поздно ночью.
Я тоже планирую сегодня посмотреть на столицу. Схемы карт и места я подготовила еще в Москве, когда Артем Петрович утвердил меня на командировку. С глупой улыбкой вспоминаю себя тогда.
Как я радовалась, узнав, что полечу в Амстердам!
Как думала буду веселиться и гулять ночи напролет.
Ага, ща! Губу обратно закатай.
Реальность разбилась стеклами внутрь. Поэтому эти два дня выходных я проведу так, чтобы сожалений не осталось.
Закончив с завтраком и убрав за собой на кухне, я вернулась в комнату, чтобы переодеться в теплый свитер, надела плотные колготки, в сумку на всякий бросила носки, если вечером замерзну. Надела брюки и вытащила из чемодана удобные кеды.
Перекус, телефон, паспорт и прочая мелочь у меня с собой в сумке.
Сегодня погода пасмурная, но иногда пробиваются лучики солнца, слово прося суровой осени дать еще немножко времени для тепла.
Захлопнув дверь квартиры, я вдохнула прохладный, пахнущий влажной листвой воздух. Октябрьский Амстердам встретил меня тишиной и обещанием новых впечатлений. Я, словно мотылек, вырвавшийся из кокона московской суеты, жадно вдыхаю этот новый воздух свободы, пропитанный запахом кофе и велосипедных шин.
Шагая по мощеным улочкам, я чувствую, как город обнимает меня своей историей, своими тайнами, шепчет мне на ухо истории о художниках, торговцах и простых людях, чьи жизни переплелись с этими каналами и зданиями.
Каждый мостик, каждый дом с остроконечной крышей кажется мне отражением моей собственной души – немного потрепанной, но полной надежды и жажды чего-то большего.
В Rijksmuseum я долго стояла перед «Ночным дозором» Рембрандта, пытаясь разгадать тайну его гения. Лица на картине казались живыми, словно они смотрели прямо в мою душу, видели мою боль и мою надежду.
Брожу по узким улочкам
