Яд изумрудной горгоны - Анастасия Александровна Логинова
Коротко постучав, снова вошла Серафима – принесла корреспонденцию. Отмахнувшись и велев положить на тумбу у двери, Кошкин скорее отослал ее. Зато Юшина, явно опасаясь быть узнанной, подскочила, как ужаленная, и отвернулась. Отошла к окну.
– Вы говорили о Раевском, – напомнил Кошкин, тоже встав и закрыв дверь теперь уж на задвижку. – Ведь генерал – попечитель Павловского института. Разве вы не виделись прежде?
– Виделись, и он с первого дня показался мне отвратительным стариком. Даже не отца ровесником, а дедушки. Слава Богу, пока я училась, он не докучал мне… Однако куда позже, у Мининых, на одном из приемов все-таки он меня заметил. Стал появляться в их доме сперва раз в неделю, потом чаще. Ведь о помолвке с Романом мы не объявляли – то было условие Мининых. Да и сам Роман хотел прежде встать на ноги. А впрочем, и не знаю, удержало бы объявление о помолвке Раевского от решительных действий. Он как на службу начал к нам ходить, едва ли не каждый день. И я уже тогда поняла, что добром это не кончится…
В несколько сметенных чувствах Юшина резко отвернулась от окна, снова села и отпила чай, сразу половину. Разговор давался ей нелегко.
– Вероятно, надо было тогда все и устроить, но я медлила. Я слишком счастлива была, и счастье затмило мой разум! – пылко продолжила она. – Когда тетушка Наталья Алексеевна сказала, что Раевский посмел свататься – это стало громом среди ясного неба. Все же я не думала, что он решится так скоро. Нет, тетушка и дядюшка не принуждали меня к браку – но я имела глупость признаться Раевскому в своей помолвке с Калининым, и этого было достаточно, чтобы разрушить наше счастье. Раевский сперва пригрозил Роману и потребовал оставить от меня – но мой жених, разумеется, отказался. Он всегда был храбр, бесстрашен, полагал, что справится со всем и всеми… Однако и Раевский отступать не намеревался. Он имел достаточно власти, чтобы просто уволить Романа безо всякой на то причины. Одним росчерком пера отнял у него все шансы сделать карьеру – растоптал все наши мечты и надежды. Тогда-то я и уверилась окончательно, что нужно действовать самой. Так как я умею.
Она вдруг подняла на Кошкина взгляд – до того ледяной, равнодушный и видящий будто насквозь, что ему стало не по себе. Такой взгляд он встречал порой по долгу службы – у женщин, зарубивших топором мужа, или отрезавших голову сопернице в любви. Женщина с таким взглядом ничего не боится и ни перед чем не остановится. И горе тому, кто встанет у нее на пути.
Даже мелькнувшая на ее губах улыбка, теперь уж явно натянутая, замаскировать этот убивающий все живое взгляд не сумела.
– Но моя влюбленность снова сыграла со мной злую шутку, – обманчиво легко призналась Юшина. – Я рассказала о своем плане Роману. О том, что нам надо вместе избавиться от Раевского. И он меня не понял, кончено же… Он привык все делать честно и открыто. Он не прошел через то, через что прошла я: у него не было моего детства, и из него не выбивали всю эту чистоту и благие помыслы с самых ранних лет! Он меня не понял… Он пришел в ужас от моего предложения. А когда уверился, что я говорю всерьез, что уезжать с ним не собираюсь – а уехать я не могла из-за Нины – то он разорвал помолвку. Сказал, что отпускает меня, лишь бы я не натворила глупостей. А после вскорости уехал. Полагаю, он испугался, Степан Егорович. Он всегда знал, что я жестока и опасна, но прежде это будоражило и влекло его ко мне, а теперь вот испугало. Роман не знал, наверное, что женщины готовы на все ради любви и счастья. Готовы, невзирая на любые преграды. Мужчины не таковы: вы слишком рациональны, вы взвешиваете риски. Вы отступите, если посчитаете, что это того не стоит. Вот и вы, Степан Егорович, ведь вы так хотели поговорить со мною – и тоже боялись. Совершенно правильно делали, к слову, что боялись.
Натянутая ее улыбка делалась страшной.
– Так что же… вы хотите меня отравить, как думали отравить Раевского? – дабы сохранить лицо, Кошкин выдавил улыбку. – За что? Ведь я не имел глупости посвататься к вам. К тому же и сестру вашу спас.
– Спасли?! – брови Екатерины Михайловны взлетели вверх. – В самом деле полагаете, что спасли? Вы ведь видели, что эта женщина, Мейер, сделала с Ниной! Вы знали, что она это сделает! И позволили ей! Сами тому поспособствовали даже!
– Я не знал… – против воли стал оправдываться Кошкин. – Ей-богу, не думал, что она зайдет так далеко…
– Да, вы не думали! – перебила Мейер. – Вы ведь всего лишь вели следствие, и Нина вас интересовала, покуда могла что-то рассказать! Что с нею станется дальше, как только вы покинете те проклятые стены, вам было все равно! Теперь вы за это поплатитесь!
Улыбка еще не сошла с ее лица, но губы подрагивали, а ноздри раздувались, выдавая сильнейшее ее напряжение. Юшина вскинула голову, глядя на него холодно и победно. Так, словно чего-то ждала.
Только ничего не происходило.
Когда же Юшина поняла, что все идет не так, как должно было идти по ее мнению, она с досадой опустила глаза на его чайную чашку, опустошенную до самого донца. Потом посмотрела на часы в углу. Потом снова на его лицо.
Ничего не происходило.
Потом она заглянула в свою чашку, тоже пустую…
– Что-то не так, Екатерина Михайловна? – бесстрастно спросил Кошкин. И, кашлянув, сам удивился: – простите, у вас кровь носом пошла…
Юшина тотчас коснулась лица, некрасиво размазав кровь, увидела испачканные пальцы и в голос вскрикнула. В отчаянии потянулась было к
