Яд изумрудной горгоны - Анастасия Александровна Логинова
Стояла вторая половина мая, однако ночи были еще свежими и не столь душными, как летом – с розовым небом и тускло мерцающими кое-где звездами. И все же Петербург к этому времени года порядочно опустел: все разъехались по дачам из пыльной столицы.
Велев готовить экипаж да не желая мозолить глаза отбывающим, Кошкин перешел улицу и медленно побрел вдоль набережной, где дышалось значительно легче. То и дело он оглядывался, не явилась ли в дверях Варя – и совсем уж не ожидал, что наружу вдруг выйдет сама именинница, Соболева. С непокрытыми кудрями и накидкой поверх невероятного своего платья. Тотчас, как увидела, скорым шагом пошла к нему.
– Вы уезжаете, Степан Егорович? Так скоро? Отчего? Неужто я обидела вас чем-то?
– Бог с вами, чем вы могли меня обидеть?..
Кошкин растерялся и оттого, что с хозяевами бала он, разумеется, уже простился – не меньше четверти часа назад. И все же Соболева решила его догнать?
– Просто я подумала… – смутилась она, – вы мне и двух слов не сказали за вечер… а прямо сейчас подают шампанское снова, и моя тетушка так хотела послушать, как Варя поет арию Маргариты с жемчугом из «Фауста»… Быть может, задержитесь?
– Прошу простить, Варя, боюсь, слишком устала… – заученно-вежливо начал Кошкин – но, глядя в эти огромные и искренние глаза, понял, что не может лгать. Более того, сам почувствовал себя неловко и принялся оправдываться: – да нет, Варя еще и на трех балах подряд не отказалась бы сплясать, а позже не упустила бы случая и исполнить арию Маргариты… а вот я, признаться, устал.
Соболева вдумчиво кивнула. Уже не спешила звать его обратно, а отвела взгляд и, глядя куда-то за реку, вздохнула неимоверно тяжко. Призналась:
– Понимаю вас. Я и сама устала. Тетушка говорит, коли устала, то рядом сядь, отдохни, но я не от танцев устала… мне все мерещится, Степан Егорович, что придет кто, да и объявит во всеуслышанье, что все это большая ошибка. И завещание матушкино, и наследство, и бал, и это глупое платье… А после все станут указывать пальцем да смеяться, что я, дурочка наивная, поверила. Я каждый день в этом страхе живу, оттого и устала. Не знаю, пройдет ли это хоть когда-то. Как думаете, пройдет?
– Вот уж не знаю…
Кошкин немало удивлен был, что вот такие мысли кроются в голове этой дамы в неимоверно дорогом платье. А впрочем, что здесь удивительного? Невольно признался в ответ:
– Лгать вам не стану, Александра Васильевна. Меня подобные вашим мысли как десять лет назад беспокоили, так и теперь.
– Вас? Неужто? – до того искренне удивилась Соболева, что Кошкин подумал, не смеется ли она над ним.
Да нет, не смеется: Александра Васильевна всегда серьезна до крайности.
– Теперь реже, – оговорился он, – и тем не менее тоже иной раз жду, что сейчас погонят меня взашей из компании высокородных господ, вроде вашего приема.
– Мой отец из лавочников, а мать – иудейка. Какие же мы высокородные господа? – искренне изумилась Соболева. И с придыханием молвила: – вот вы – иное дело. Офицер и дворянин, в университете учились.
– Мое дворянство хоть и потомственное, но получено за верную службу и не так уж давно, – пожал плечами Кошкин.
Дурочкой он ее назвать не мог, но наивность Соболевой и какое-то совершенно детское восхищение его мнимыми заслугами и удивляло, и умиляло, и даже, пожалуй, смешило.
Но Александра Васильевна продолжала оставаться серьезной:
– Май брат убил бы за потомственное дворянство. И, поверьте, это не фигура речи. А вы совершенно напрасно себя принижаете!
– Кто бы говорил, – улыбнулся ей Кошкин. – Я видел завещание вашей матушки и в законе кое-что смыслю, так что уверяю вас, вы можете быть спокойны.
Но верить ему Соболева не спешила. Отвела взгляд, прикусила губу и заметила вслух:
– Полагаю, вы чувствовали бы себя куда уверенней, если бы женились на девушке из благородно рода.
– Я был бы удивлен, если бы женился на ком бы то ни было, – хмыкнул в ответ Кошкин.
– Не вижу препятствий… Любая девушка на сегодняшнем балу даже просто танцевать с вами была бы рада, не то чтобы стать вашей женой. Неужто вы не замечали? Но вы даже не приглашали никого!
– Вот уж неправда: я танцевал нынче с тремя или четырьмя…
– Вы танцевали с тремя замужними особами и с моей вдовой тетушкой. А всех девиц словно нарочно не замечали. Вероятно, на то есть причины?
– Вероятно, – в тон ей, теперь уж серьезно, ответил Кошкин.
Соболева тотчас примолкла.
Разговор грозил коснуться темы, которой Кошкин совершенно не желал касаться. А оттого мысленно поторопил Варю и снова оглянулся на двери. Но сестрица, наверное, и правда осталась петь арию Маргариты…
– Вы… все еще любите ту женщину? – и в самом деле спросила Соболева. Испуганно взглянула на него снизу вверх и тотчас поправилась: – простите, я, наверное, говорю о слишком личном? Дело в том, что и гувернантка, и братья, и отец с малолетства мне твердили, что я вовсе не должна задавать вопросов. А теперь все вокруг меня убеждают, будто я могу говорить обо всем, о чем вздумается. Вот я и пытаюсь найти середину, Степан Егорович, о чем можно, а о чем нельзя спрашивать.
Совершенно против воли, но снова ее наивность да искренность заставили Кошкина улыбнуться. Он даже злиться передумал и проклинать все на свете.
– Вам можно спрашивать, о чем пожелаете, – заверил он с поклоном, – тем более что вы нынче именинница. Только уговор: прежде вы ответите на мой вопрос, а после уж я на ваш.
– Хорошо! – не подумав, выпалила Соболева.
А зря.
– Почему вы весь вечер избегали Воробьева? – спросил тогда Кошкин. – Меня упрекаете, а сами танцевали лишь с братом и родней – а больше прятались и бегали от Кирилла Андреевича, словно от чумного.
Соболева покраснела, отвела взгляд, поджала губы.
– Я неважно танцую… не хотела позориться.
– Мне тоже солгать в ответ на ваш вопрос?
– Нет… – она поглядела с мольбою. – Хорошо, я отвечу. Только ему не говорите, прошу… я жалею теперь, что дала Кириллу Андреевичу слово. Ведь он все еще женат. Однако ведет себя совершенно неприемлемо – так, словно его брак уже ничего не значит! Словно я могу запросто ответить на его чувства, принимать его подарки и письма. И не обращать внимания, что все по углам так и шепчутся
