Это место лучше обходить стороной - Дэвид Эрик Нельсон
С одной стороны, она была рада, что у Петуха есть таблетки, потому что это означало, что он, вероятно, не трахается ни с кем, чтобы закрепить свой гиг в Эшвилле. Интеллектуально она понимала, что такие маслянистые услуги строго транзакционны. Но она ревновала к телу Петуха, и еще больше — к его вниманию. Видеть, как он подмазывается к пухлым чувакам в нарочито ироничных очках, заставляло ее желать пробить кулаком стеклянную витрину.
Но оксикодон также заставлял ее нервничать. Это было как иметь в бардачке треснутую стеклянную банку с ураном. Или заряженный пистолет. Ощущалось как...
Петух закричал.
Элли выскочила из машины как пуля, все еще сжимая бесполезную палочку.
На крыльце дорогая камера Петуха лежала разбитой, забытой. Петух ухватился за обе дверные ручки. Он дернул их с силой, затем ударил правым плечом в грубую древесину. Двери держались крепко.
— Петух! — крикнула она, тяжело поднимаясь по ступеням крыльца к нему. — Что ты...?
Он отступил, расправил плечи, затем пнул один раз, сильно. Его поношенные рабочие ботинки встретились с дверью точно в нужном месте, прямо как она его учила, сразу под ручкой. Эти двери должны были распахнуться.
Они не распахнулись.
Петух был теперь у другого бокового окна. Оно выглядело таким же хрупким, как лед на октябрьской луже. Он ударил по стеклу, изъеденному временем, но оно выдержало, надежно, как защитное остекление перед закрытым полицейским участком. Он приложил ладони к стеклу и закричал:
— Все хорошо! Мы идем! Мы идем!
Элли схватила Петуха за плечо. — Что ты делаешь?
— Одна из них еще жива, — сказал Петух. Его сияющая пони-ухмылка исчезла, оставив после себя испуганного ребенка, который был зерном этого самоуверенного мужчины. — Надо открыть дверь.
Она шагнула вперед, прижалась лицом к узкой щели между двойными дверьми и наконец увидела то, что увидел Петух:
Интерьер церкви был в серых сумерках. Где-то наверху, среди стропил, Элли услышала хлопанье крыльев — но она не могла разглядеть, летучие мыши это или птицы, потому что потолок был скрыт десятками и десятками повешенных тел.
Все женщины.
Все босиком.
Ноги свисали из-под обвисших юбок. Пальцы ног были вытянуты, как у балерин, задушенных в середине жете́. К счастью, лиц она не видела: тела были сбиты слишком плотно, свет был слишком скудным.
Без всякой пользы, мозг Элли отозвался:
Вот церковь,
вот шпиль;
Открой дверь,
и вот прихожане.
Ее затошнило.
Во что они вляпались? То, что она видела, просто не могло быть.
Даже в стране, которой так глубоко плевать на жизни женщин и девочек, ты бы услышал о десятках пропавших одновременно.
Неужели они с Петухом забрели в трофейную комнату какого-то давно действующего серийного убийцы?
Нет.
Эти ноги были полными и свежими, не высохшими палками трупов, собранных за годы.
Полными и свежими, повторил мозг Элли, разворачивая непристойный коллаж из прилавков мясного отдела супермаркета и рекламных страниц «Приведи свое тело в бикини-форму!» в глянцевых журналах у кассы.
Ее вырвало, она отрыгнула горячей аэрозолью из Фритос и заправочно-станционного ванильного капучино.
Затем она увидела движение, далеко впереди, у церкви, возле светящегося витражного окна. Слабо, одно из тел дернуло ногой, худенькие детские ножки торчали из-под подола тусклой серой юбки, голые розовые пальчики на ногах сжимались и хватали воздух, как кротовые мордочки, ищущие свет и воздух дня.
«Одна из них еще жива», — сказал Петух.
Жива, но едва.
Элли отшатнулась от дверей, сознание плыло. И в тот момент, ее шокированный мозг, пустой, как экран телевизора, включенного в мертвую розетку, наконец увидел то, что должна была увидеть сразу:
Да, дверь церкви была заперта. Да, этот замок был стандартным врезным замком-защелкой. И да, у нее не было средств, чтобы его вскрыть.
Но замок был бессмысленной отвлекающей деталью: широкие двойные двери за годы перекосились в своих рамах, оставив защелку только наполовину зацепленной. На языке locksport, та защелка все еще была «живой». Живую защелку можно было отжать почти чем угодно: кредитной картой, карманным ножом, расческой...
