Нечисть. Лиходей. Книга 2 - Tony Sart
И мы пили.
Уж не помню, как мы добрались до частокола.
Но вот теперь с предрассветной свежести и ночного воздуха меня немного попускало, и мы просто разговаривали с этим забавным небыльником – пьяницей, неспособным опьянеть. Толковали обо всем на свете, баяли шутейки, веселые и грустные былички, вспоминали каждый свое. Точнее, больше говорил я, но казалось мне, что ведем мы с опивнем душевную беседу, что мы с ним старые и добрые знакомцы. Наверное, в этом и был дурман коротышки – расположить к себе.
Или это попросту действие браги.
Я уже почти сполз по бревнам частокола, мутным взглядом смотря на робкую розовую полоску вдали. Опивень же уже продолжительное время ковырялся с мехами, норовя откупить деревяшку-пробку. Откуда он выудил свою заначку, судя по бульканью, полную до краев, я не успел заметить. Да и чему удивляться: чтобы у опивня – и не было выпивки? Глупости говорите, дорогие мои! Я порой косился на него, но помогать не спешил. Чувствовал, что мне на сегодня хватит.
Вдруг где-то за полем послышался женский плач. И только теперь я понял, что повторялся он уже не в первый раз. Тихий, далекий, едва различимый. Неужто в беду кто попал? Или нечисть какая лютует?
Я резко вскочил…
Точнее, мне показалось так, а на деле я завалился набок, икнул и сполз-таки в ров, измазавшись липкой грязной жижей. Пока я выкарабкивался, опивень не сводил с меня насмешливого взгляда.
– Чего зубоскалишь? – заплетающимся языком сказал я. – Слышишь? Плачет кто-то. Может, беда! Надо поспешать!
И я принялся подниматься на ноги, опираясь о частокол. Тело слушалось необычайно плохо.
– Ой, не дергайся, ведун! – Небыльник наконец-то одолел закупорку мехов и теперь с нескрываемым удовольствием втягивал носом-пятачком бражные ароматы. – Нет никакой беды.
– Как нет? – возопил я и махнул рукой в ту сторону, откуда, по моему разумению, доносился плач. – Оглох?
– Это улишица, негораздок[3] ты этакий. – Он отхлебнул, смачно почавкал губами и довольно кивнул. – На дальнем погосте воет.
– Кто? – ошарашенно спросил я и не удержался, сполз обратно в траву.
Про улишиц я, само собой, слыхивал, но все думал, что это выдумки. Уж больно странной казалась мне такая нечисть, что описывалась у Ведающих. Да и заметки те были обрывочные и разные, больше походившие на слухи да сплетни селян.
– Красноглазая, – между тем продолжал наставительно опивень. – Плакальщица из лесных. Душевная баба… хоть и с башкой коровы. И с хвостом. В шерсти вся. Это получается, ведун, что она корова. Хах!
Коротышка захохотал и протянул мне выпивку. Я лишь скривился и отстранил подношение.
– Только на двух ногах ходит, – продолжил мой собеседник. – Как я. Как ты… нет, не как ты сейчас.
Он снова хохотнул и теперь сам приложился к мехам. Пил опивень долго и шумно, глотая и жмурясь. Продолжая корчить из себя пьянчугу. Наконец, оставив в покое свое пойло и аккуратно закупорив чурочкой горлышко, он бросил с ленцой:
– Как человек ходит, говорю. И глаза красные, знамо дело. Чтобы, значит, прозвищу соответствовать. Или наоборот. – Опивень громко пустил ветры. – Давно она тут. Я как в эту деревню перебрался, так и она поселилась спустя весну. Устал я, знаешь ли, от скитаний по корчмам, решил осесть в одном месте. А тут селение большое, веселое. Праздники опять же…
– А улишица что? – прервал я болтуна.
– А чего? – пожал плечами коротышка. – Как обустроилась, так и давай выть. А чего воет – чуры ее разберут. Поначалу местные-то боялись. В ночное ходили с дубьем да кольями, искали зловредную нечисть. Да им потом местный знахарь быстро растолковал, что к чему. Умный старикашка оказался. Он и меня приметил, между прочим. Хорошо, гнать не стал.
Теперь я понял причину наглости опивня. Хамоватый небыльник принял добро знахаря за покровительство, а потому считал теперь, что ему никакие ведуны не указ. Вот уж точно как дитя малое.
– А там и пообвыкли селяне, – хихикнул коротышка. – Ну, плачет и плачет. Есть, как говорится, не просит.
– А чего плачет? – тихо спросил я, вслушиваясь в далекие рыдания. Было в них столько тоски и безнадежности, что у меня защемило сердце.
– Кто ж ее разберет! – Опивень вновь потянулся к мехам. Видимо, он не мог долго быть без дела. – Может, о недоле своей печальной, может, о былом. Знаю только, рассказывали луговички, что каждую ночь ходит она на погост и ждет, пока какой-нибудь мертвяк из земли не вылезет.
– И что? – Я подался вперед. Уж коли нежить при деле, то явно недоброе чинить собирались.
– Да ничего! – передразнил меня мужичок, еще раз с надеждой протянув выпивку. Но я вновь отказался. – Вылезает к ней мертвяк, садятся они вместе на холм погребальный, обнимутся и давай вот так плакать. До первых петухов.
– И все?
– И все. А как зорюшка забрезжит, так мертвяк к себе в упокой забирается, а улишица на заброшенную мельницу спешит. Там она вроде обитается.
Я молчал и долго смотрел вдаль, в поле. Туда, где рыдала красноглазая демоница. Плакала, обнявшись с мертвецом.
– Ты это, – чуть погодя прервал тишину опивень, – не трогай ее, ведун. Она безобидная совсем.
Я повернулся к коротышке.
– Как ты, что ли?
– Как я, – с гордостью подбоченился тот, при этом чуть не выронив заветные меха. Но вовремя подхватил и заискивающе кивнул. – Может, все же по глоточку?
Я вздохнул:
– Давай уж. По последней.
Очнулся я только днем.
С трудом понял, что нахожусь я нынче в каком-то амбаре, на стогу прелого сена. Голова гудела, а во рту было так погано, словно ел я три дня лишь похлебку лембоев, знаменитую тем, что кидали они туда все подряд: от кореньев до улиток и червей. Тело напоминало о вчерашних гуляниях, и я понимал, что это не пройдет даром. Однако ж на душе мне стало легко. То ли выговориться надо было, то ли пар спустить, почудить.
Куда делся коротышка-опивень, я тоже не мог вспомнить. Да оно и к лучшему.
Вещи мои обнаружились здесь же, хотя я готов был
