Том 1. Вчера был понедельник - Теодор Гамильтон Старджон
— Не волнуйся об этом, — тихонько сказал я. — Мы должны еще кое-что сделать. Нужно инвертировать этот луч.
— Но зачем? — развел он руками.
— Пожалуйста, Генри. Сделай это для меня. Только разок, — умоляюще сказал я. — Ради всех святых! Мы уже зашли так далеко, так что, давай, все закончим.
— Ладно-ладно, — пробормотал Генри. — Будь по-твоему. Ты еще хуже, чем был Уикерхэм. — Он достал часы и зевнул. — Без четверти… — И тут глаза его стали круглыми. — Годфри! Уже без четверти шесть! Уже утро! Девочки… они же сойдут с ума!..
Он бросился к столу, где стоял телефон, схватил трубку и поднес ее к уху, ожидая гудка. И я увидел, как он внезапно побледнел, закатил глаза и рухнул на пол, утащив за собой телефон. Я наклонился, поднял телефон и огляделся, ища, куда бы его поставить, не нашел и оставил на полу. Потом поднял трубку.
— …и общее количество 6SJ7, — послышалось в трубке. — Вы изготовили мне раствор серебра?
— Да, сэр, — ответил другой голос.
— Хорошо. К одиннадцати утра жду груз.
Щелчок, и трубка стала мертвой. Я осторожно положил ее на телефон.
Голос Уикерхэма! Очевидно, он разговаривал по телефону из своего офиса, а Генри снял трубку запараллеленного аппарата и услышал голос человека, который — как он был уверен, — уже мертв. А для Генри было бесконечно важно верить в смерть Уикерхэма. Это было просто жизненно важным для него.
Я опустился на колени, жалея Генри больше, чем можно описать любыми словами. Бедный весельчак Генри! Парень просто не заслужил такого, не было готов принять это.
Я стал растирать ему руки. Внезапно он приподнял голову и захлопал глазами.
— Спи, — тихонько сказал я. — Спи дальше.
Возможно, он ослаб физически и эмоционально, а может, этому способствовал гипноз, но он почти сразу же заснул. Я подложил ему под голову рулон пористой резины, и он лег на нее, как на подушку. Но тут же широко раскрыл глаза и сказал:
— Он же должен быть мертв!
— Конечно, конечно, конечно, — еле слышно прошептал я.
И Генри окончательно уснул.
Затем я вернулся к столу и принялся за работу.
Перед глазами у меня все расплывалось, но я не обращал на это внимания. Когда стало совсем уж плохо, я вышел из комнатушки в салон и принялся ходить взад-вперед, просматривая в уме схемы. Затем вернулся к работе. Ноги у меня затекли, голова кружилась, и, вдобавок, я хотел есть.
Но я закончил перестраивать установку и подключил ее к фену. Все вроде бы работало. Луч новой конфигурации должен исправить то, что натворил с людьми прежний. Теперь нужна была только морская свинка для опыта.
К этому времени я уже совершенно разобрался в установке, и меня терзала зависть, потому что тот, кто создал ее, был гораздо талантливее меня. И одновременно, это было самое опасное изобретение в истории Человечества. Куда хуже, чем наркотики, потому что наркотики противоречат логике, а это устройство использовало ее, но в противоположном направлении. И действие ее было сильнее всяких доказательств противоположного.
Что же делать? На ком провести испытание? Как специалист по электронике, я знал, что она сработает, но я не был психиатром, чтобы быть точно уверенным в результате. Была Мари. И Кэрол — боровшаяся с какими-то странными страхами. И Виджет. И Генри.
Я опустил взгляд на Генри, свернувшегося клубком на полу, такого жалкого и бессильного. Я мог подставиться под луч сам — но откуда мне знать, какое у меня самое заветное желание… и что именно я приму за действительность? Кто вообще знает такое про себя? На Генри луч подействовал так, что он стал против дальнейших исследований — очевидно, он хотел удалить негативные результаты сильнее, чем исследовать их причины. Так что у меня оставался лишь один вариант. А поскольку Генри уснул сам, то поверил бы всем изменениям, а если бы я сейчас разбудил его и попросил провести опыт на мне, он явно бы отказался. И я мог судить, какие в нем произошли перемены, а откуда мне знать, какие перемены произошли бы со мной? Может, я забыл бы обо всех сделанных здесь открытиях, а ухватился бы за какую-нибудь тайную мечту?
Нет, на мне лежит слишком большая ответственность. Я не могу испытывать аппарат на самом себе. Значит, на Кэрол? От одной только мысли об этом меня охватил ужас. Мари?.. Но она моя сестра.
О, как все это трудно. Никто не должен вставать перед подобным выбором.
Виджет?
Умная и серьезная, порой такая взрослая, но все равно ребенок, ребенок, каких мало.
Так почему не Виджет? Я обкатал в уме эту мысль. Разве осциллограф не показывал, что я могу инвертировать луч? Я мог начать с малой мощности и постепенно усиливать ее буквально по микронам. Чего же я тогда боюсь?
Меня тут же переполнило отвращение к самому себе. Слишком многого я не знал. Конечно, я знал кое-что о физиологии мозга, чтобы прикидывать, что произойдет. Но в том-то и дело, что всего лишь прикидывать.
Страх мой совершенно неуместный. Конечно, все они должны стать нормальными, независимо от того, с кого я начну. Но… вдруг отказ. Какая-нибудь маленькая ошибка. И в результате Кэрол с признаками слабоумия. Или Виджет — кретинка? Или Мари — параноик? Или Генри, который будет пускать слюни и его нужно будет до конца жизни кормить с ложечки?..
Генри… Он никогда не выглядел на свой возраст, а теперь, спящий, и вообще был похож на девятилетнего мальчишку — правда, на мальчишку с двухдневной щетиной.
Я принял решение спокойно и без всяких усилий. Просто внезапно я понял, что первым будет Генри.
— Давай-ка, парень… Давай, старина, — бормотал я, взял его под мышки и с усилием подняв с пола. Он встал на ноги, навалился на меня и побрел туда, куда я его повел. Я вывел его из комнатушки в салон, сказал: «Садись», пихнул в грудь и усадил в кресло. И вот тогда он стал просыпаться.
— Что ты задумал? Я в кресле… Эй! Годфри! Что ты делаешь? Ты же суешь меня под луч!.. — И он принялся отбиваться, бормоча: — Ты просто сошел с ума… Уикерхэм мертв, а ты спятил. Не нужно этого делать…
После этого он уже ничего не говорил, а просто пытался встать. Я не бил его, а
