Раб с Земли - Андрей
— Будет армия, — ответил Клык. — Будет.
Когда стемнело, в главном зале разожгли огромный очаг. Пламя осветило мрачные своды, заставило их ожить, заиграть тенями. Люди грелись, ели похлёбку, переговаривались. Настроение было почти мирным.
Шило, сидевший у самого огня, вдруг затянул песню — старую, сталкерскую, которую пели в Механосе подвыпившие ходоки по руинам:
«Мы — крысы стальные, мы — дети трущоб,
Нас манит заброшенный, тёмный подкоп.
Мы носим в карманах битые кристаллы,
И жизни своей не считаем за малы».
Ему подхватили. Голоса звучали нестройно, но искренне. Даже Айрин, сидевшая в стороне, улыбнулась и тихо подпела.
Когда песня стихла, Эрвин поднялся, опираясь на посох.
— А знаете ли вы, дети мои, — начал он, и все обернулись к нему, — что у дворфов есть древний обычай — Пир Перемены?
— Это когда пьют и едят? — хитро прищурился Шило.
— Не только, — улыбнулся старик. — Это обряд инициации. Когда молодой дворф достигает возраста пятидесяти лет, он обязан покинуть родной клан ровно на один год и отправиться в странствие. Прожить среди другой расы — людей, эльфов, гоблинов, даже драконидов. Изучить их обычаи, ремёсла, образ мыслей. За год он должен своими руками создать нечто полезное для чужого народа, а по возвращении представить старейшинам отчёт и изделие, в котором будут воплощены полученные знания.
— Зачем это? — удивился Малой.
— Чтобы приносить в клан новые знания, новые технологии. Чтобы понимать, что «чужаки» — не обязательно враги. — Эрвин вздохнул. — Кор-Дум, я думаю, прошёл такой Пир. Потому он и оказался среди нас, людей. Потому и сына учит по-другому. Не замыкаться в клане, а смотреть шире.
Все невольно посмотрели в сторону кузницы, откуда доносился мерный стук молота.
— А Грым? — спросил кто-то. — Он тоже пройдёт такой Пир?
— Если захочет, — ответил Эрвин. — И если мы найдём его.
Тишина повисла в зале. Каждый думал о своём.
Потом Серафима, сидевшая у стены, вдруг запела. Голос у неё был негромкий, но чистый, и слова были незнакомые, но в них чувствовалась такая сила, что все замерли:
«Утерянный Творец, чей дух рассеян, но не уничтожен,
Мы — осколки твоего замысла,
Мы — кузнецы своей судьбы,
Мы плавим руду и страх.
Благослови наш труд, наш тайный сход,
Пусть враг в земле сгниёт, а мы — вперёд!»
Это был гимн Богу-Механизму — тому самому, мёртвому богу, которому поклонялась Серафима. Люди слушали, и в их глазах загорался огонь. Не религиозный экстаз, а что-то другое — надежда.
Айрин слушала и думала о Лексе. Он бы, наверное, усмехнулся, сказал бы, что богов нет, а есть только мы и наши руки. Но людям нужна вера. И если эта вера помогает им держаться, кто она такая, чтобы её запрещать?
Когда Серафима закончила, в зале стало тихо. Потом кто-то захлопал, и все подхватили.
— Спасибо, — сказала Серафима, садясь на место. — Это помогает мной. И, надеюсь, вам тоже.
Айрин поднялась и подошла к ней.
— Ты веришь, что он слышит? — спросила она тихо.
— Не знаю, — честно ответила Серафима. — Но я верю, что вера даёт силы. А силы нам сейчас нужны.
Айрин кивнула и вернулась на своё место.
Когда костёр догорал и люди начали расходиться по углам, Серафима подошла к Айрин.
— Я хочу предложить, — начала она. — Проводить регулярные молебны. Не только для себя, для всех. Чтобы люди не теряли веру. Чтобы знали, что мы не одни.
— Ты про Кователя? — уточнила Айрин.
— Нет. Про Лекса.
Айрин напряглась.
— Что значит — про Лекса?
— Людям нужен символ, — твёрдо сказала Серафима. — Герой, который спит в капсуле и скоро проснётся. Который поведёт их за собой. Они уже поют о нём песни, ты знаешь. Это не я придумала.
— Он не герой из легенд, — резко ответила Айрин. — Он человек. Живой человек, который устаёт, боится, ошибается. Он бы не хотел, чтобы ему молились.
— А ты его спросила? — Серафима смотрела прямо в глаза. — Может, ему всё равно. Может, он понимает, что людям нужна надежда. Ты сама говорила: «Кузнец своего счастья». Но чтобы ковать, нужен огонь. Лекс — этот огонь.
— Он — Лекс, — упрямо повторила Айрин. — Мой Лекс. А не идол.
— Для тебя — твой. Для них — надежда. Разве одно мешает другому?
Они смотрели друг на друга. В глазах Серафимы была мягкая, но непреклонная уверенность. В глазах Айрин — боль и гнев.
— Делай что хочешь, — сказала наконец Айрин. — Но без фанатизма. И чтобы Лекс об этом не знал. По крайней мере, пока.
— Хорошо, — кивнула Серафима и отошла.
Айрин осталась одна. С минуту она смотрела на огонь, потом поднялась и пошла в медицинский отсек.
Капсула встретила её ровным гулом. Лекс парил в голубоватой жидкости, и его лицо было спокойным.
— Слышишь, Лекс? — прошептала она, садясь рядом. — Из тебя уже идола делают. Ты бы посмеялся, наверное. Сказал бы, что боги — это выдумки, а люди сами кузнецы своего счастья. Но им нужна вера. И ты… ты стал этой верой.
Она помолчала.
— Я не знаю, правильно ли это. Но пока ты спишь, я буду защищать их. Всех. А ты… ты просыпайся. Скоро.
Капсула гудела ровно, и в этом гуле чудилось обещание.
Ночь опустилась на крепость. В главном зале догорали угли, раненые спали, укрывшись плащами. В кузнице ещё стучал молот — Кор-Дум не мог уснуть и работал. В медицинском отсеке Айрин дремала, прислонившись к стене, и ей снились сны — тревожные, но с проблесками надежды.
Жизнь в крепости налаживалась. Люди привыкали друг к другу, учились выживать вместе. Пленный эльф думал над предложением. Кор-Дум искал утешения в работе. Зураб готовил бойцов.
А где-то там, в горах, сгущались тучи. Вэл'Шан не простит унижения. Он вернётся.
Но пока было тихо. И это тишина давала силы ждать.
Месяц Борун, 2000 г. Э.С.
Месяц пролетел как одно мгновение — тягучее, наполненное стуком молота и тихими разговорами у костра. Месяц, за который крепость стала домом, а лица людей — привычными до каждой морщинки. Месяц, за который Кор-Дум почти не спал.
Он работал в кузнице день и ночь, выколачивая из трофейного эльфийского металла новые клинки, топоры, наконечники для стрел. Работа заглушала мысли, но стоило молоту замереть на мгновение — и в голову лезли они. Грым. Сын. Один в Старом Городе, среди машин и древних тайн, без отца, без защиты, без надежды.
Кор-Дум знал, что Грым в безопасности. Архитектор присматривал за ним, еда и вода в городе были, механизмы
