Ненормальный практик 11 - Отшельник Извращённый
Касательно лавки вдовы Шу — она была маленькой, не сама госпожа Шу, хотя и та была миниатюрной зрелой женщиной, но и лавка, в ней, как говорили в переулке, можно найти всё, что нужно человеку для жизни в течение одного дня: рис, чай, соль, сушёный тофу, имбирь, грибы, иногда свежее мясо, по средам рыбу с реки, и круглый год — маленькие красные перцы, без которых пекинец не пекинец. Сама вдова Шу была пятидесяти двух лет от роду, муж у неё умер семь лет назад от кашля, детей не было, и она тихо, без жалоб на жизнь, держала эту лавку в одиночку.
Сегодня к ней, как и каждое утро уже одиннадцать дней подряд, пришёл человек.
Сяо Мин-Гуй — он же архимагистр Го Хэнь, Богомол секты Восьми Лезвий, имени которого здесь никто не знал и которого, как он надеялся, не узнают никогда. Он подошёл к прилавку, стряхивая воду со своей старенькой соломенной шляпы. Шляпа была не его — купил её во второй день пребывания в этом переулке, потому что свою привычную — аккуратную, шёлковую, с кистями — оставил в Цзяоцзы. Та бы выдала его. А эта… эта, простая, уличная, с оборванной соломой по каёмке, и делала из него ровно того, кем он сейчас был: пожилого одинокого человека, снимающего крохотный домик в спальном районе Пекина.
Пришёл он тихо, медленнее, чем мог бы. Это была пока что проблема, ведь у архимагистра высшей ступени тело двигалось намного быстрее, чем у обычного человека, и приходилось специально, сознательно, замедлять каждый жест, чтобы не пугать соседей. За одиннадцать дней он сносно научился этому — замедлять руки, шаги, замедлять даже моргание, так как обычный человек моргает с определённой частотой, и если ты моргаешь чаще или реже, на тебя со временем начинают коситься.
Шкатулку он оставил дома под защитным контуром. Таскать её с собой — было бы слишком. Он вообще боялся касаться её лишний раз, но каждое утро проверял её, как проверяют младенца в колыбели: спит, дышит, прям как живая. Он не знал, когда придёт Хозяин. Может, завтра. Может, через месяц. Может, через год — ему не докладывали о сроках. И все эти дни, после побега из Крепкого Ореха, у Сяо Мин-Гуя было очень-очень странное состояние. Ему не нужно было никуда бежать, никого не убивать. Ни бороться за местом под солнцем, ни кланяться каждому, кто выше. Ему вообще ничего не нужно было, и от этого… Он был счастлив.
Не прям беспредельно. Не до песен, как говорится. Но счастлив по-тихому, будто плывёшь по тёплому течению, не пытаясь бороться, просто наслаждаешься плаваньем. Странно, вроде на сердце стоит печать слуги, которую поставил ему Северов, но та не давила как ошейник секты прежде и обозначала, что Сяо Мин-Гуй принадлежит этому господину, и больше — никому. Не секте. Не Поднебесной. Не собственному кровавому прошлому. И поскольку господин ничего конкретного не приказывал, Сяо Мин-Гую, по сути, было приказано жить и охранять шкатулку. Жить… И он жил. Впервые за долгие годы. Утром встал, сварил рис, заварил чай, прочитал страницу из китайского сборника, что купил у переулочного букиниста. Просто стихи, но как те трогали сердце! Сяо Мин-Гуй каждое утро брал сборник, выбирал случайную страницу и, смакуя, читал, вникая в каждый иероглиф.
— Доброе утро, госпожа Шу, — поздоровался он негромко, встав под навес.
Вдова Шу подняла глаза от мерных весов, на коих взвешивала имбирь, и улыбнулась скромной улыбкой:
— Доброе утро, господин Сяо. Сегодня снова рис?
— Пожалуй.
— Дайцзу или сяньмицзу?
— Сяньмицзу, если можно. Дайцзу мне жестковат.
— Заметила, что Вы сяньмицзу предпочитаете больше остальных.
Это было сказано так, что Сяо Мин-Гуй на миг внутренне улыбнулся — не лицом, а глубже. Она заметила. За одиннадцать дней. Заметила, какой он любит рис. В Поднебесной это означало приблизительно то же, что в варварских западных странах означает приглашение на ужин при свечах. Он был достаточно зрел, чтобы это понимать, и достаточно стар, чтобы не показывать виду.
— Внимательны Вы, госпожа Шу.
— Хорошая память на вкусы постоянных покупателей.
— Надеюсь, я не очень обременительный покупатель.
— Совсем не обременительный. Вы, господин Сяо, среди моих самых тихих.
Она аккуратно отмерила ему рис деревянным черпачком, отсыпала в полотняный мешочек, завязала верёвкой. Руки у неё были уже немолодые, с загаром, с ожогом на левой кисти — Сяо Мин-Гуй заметил всё это в третий день, тогда же заметил, что она хорошо умеет завязывать узлы и что левая рука работает немного медленнее правой — видимо, давнишняя травма. Вообще, он на этих наблюдениях себя одёргивал, так как наблюдать за человеком таким образом было привычкой практика, и в обычной мирной жизни так смотреть не положено. Но привычка — есть привычка.
— А что у Вас сегодня к рису? — спросила Шу.
— Думаю, тофу. И, может, немного перца.
— Перца положу красного, сегодня свежие, от Лао Тяня, с южных огородов.
— Спасибо.
Она кивнула, отвернулась к коробам и пока стояла спиной, отбирая тофу, Сяо Мин-Гуй посмотрел на неё дольше, чем следовало. Не как практик — как мужчина. Проглядывающаяся седина в чёрных, ещё густых волосах. Платок, повязанный по-простому. Сухие плечи. Узкая спина. Худенькие бёдра. Вся такая аккуратная.
«Перестань, старый», — сказал он себе. Сказал, и не послушался. Тихо сглотнул.
Она повернулась, положила на стойку свёрток с тофу и маленький пакетик перца.
— Господин Сяо. — Шу чуть помедлила. — Можно неподобающий вопрос?
— Конечно.
— Вы у нас уже одиннадцать дней. Я заметила, каждое утро берёте на одного. Никаких больше покупок. Никакой лишней еды. Это значит, Вы здесь один?
— Да.
— Вдовец?
Сяо Мин-Гуй медлил с ответом. Сказать «вдовец» — солгать, потому что он никогда не был женат. Сказать «холост» — он был, по сути, женат на своей секте, но
