Чужие степи. Часть 9 - Клим Ветров

Я отшатнулся и чуть не наступил на руку. Чью-то оторванную кисть, сжатую в кулак. Отвёл взгляд, но было поздно — картинка уже впечаталась в память.

Заставив себя обойти весь периметр, я убедился что живых нет, и все что мне оставалось, собрать «трофеи».

Первое — оружие. Автоматы. Четыре штуки подобрал с земли, ещё два торчали из-под обломков, пришлось вытаскивать. Похожие на калаши, но другие. Магазины везде полные — не успели пострелять. Я нашарил в снегу ещё с десяток магазинов, рассовал по рюкзаку. Туда же — две гранаты, Ф-1. Пистолет у одного из пилотов, «Глок», кажется, снял с поясной кобуры, сунул за пазуху.

Разгрузки. Три снял с трупов, стряхивая снег и кровь. Ножи, подсумки, рации, аптечки, шприц-тюбики, бинты. Всё это летело в рюкзак, в карманы, за пазуху. Я работал быстро, методично, отключив эмоции. Потом нашёл документы.

Планшет, пристёгнутый к бедру командира экипажа. Кожаный, старый, с потёртостями. Я отстегнул его, открыл. Карты, какие-то распечатки, координатные сетки, пометки от руки. Не время читать. Сунул сверху в рюкзак, поверх остального.

В снегу, чуть дальше от хвостовой балки, заметил какой-то мешок. Обгоревший с одной стороны, он лежал так, что содержимое вывалилось прямо на снег — яркие, неестественно живые пятна на серо-белой пелене.

Я подошёл ближе.

Пайки. Обычные армейские пайки. Не привычные мне, зелёные, а в светло-бежевой упаковке, прямоугольные брикеты, плотная плёнка, этикетки с маркировкой и сроками годности. Штук двадцать, не меньше, высыпались из прорехи в мешковине, и ещё столько же, наверное, осталось внутри.

У меня перехватило дыхание.

Еда. Настоящая еда. Не мёд, не глюкоза, не сладкая вода, а нормальная, человеческая еда — тушёнка, каши, сухари, концентраты. Калории. Белки, жиры, углеводы.

Я опустился на колени прямо в снег, принимаясь сгребать рассыпанные брикеты.

Первый — целый, даже не помятый. В рюкзак.

Второй — чуть подкопчённый по краю, но герметичность не нарушена. В рюкзак.

Хотел сунуть ещё, но места больше не было. Снег лип к упаковкам, но я только отряхивал и укладывал обратно в мешок, стараясь не придавить, не сломать.

Сам мешок — армейский, серый, с утяжкой — обгорел с одного бока, ткань спеклась, стала ломкой. Когда я потянул его на себя, край прорехи пополз дальше, и все что я засунул, вывалилось на снег. Я матерился сквозь зубы, подхватывая пайки, и уже осторожнее, почти нежно, приподнял мешок за уцелевший угол.

Не унесу, разваливается на глазах. Я оглянулся, ища что-то, во что можно переложить добычу. Свой рюкзак уже набит под завязку, но рядом, под обломком рулевого винта, валялась пустая сумка — объёмистая, с широким ремнём, почти не пострадавшая.

Я подхватил её, смахнул снег и начал перегрузку. Пайки переезжали из дырявого мешка в сумку аккуратно, как снаряды. Сначала те, что рассыпались, потом те, что внутри. Я не считал — некогда, просто укладывал плотно, один к одному, закрыл клапан, затянул стропы.

Мешок, пустой и бесполезный, отбросил в сторону.

Сумка потянула килограммов на пятнадцать, не меньше. Я перекинул ремень через плечо, примерился — груз мешал, сковывал движения, но тащить можно. Главное — унести.

И тут я понял, что нельзя всё тащить сразу к автосервису. Вертолёт дымил, топливо вытекло и горело неровно, с копотью. В любой момент могло рвануть то, что осталось в баках. Или боекомплект. Если пайки сгорят сейчас, когда я их только нашёл, — это будет такой удар, который меня, наверное, добьёт. Не физически — ментально.

Я подхватил сумку, отошёл метров на двести от обломков, туда, где за бетонным забором бывшей стройплощадки чернел провал в подвал разрушенного или недостроенного здания. Спустился на пару ступеней, прислушался — тихо, сухо, не залито водой. Задвинул сумку в дальний угол, присыпал сверху обрывками рубероида и кусками пенопласта, валявшимися тут же. Если вертолёт рванёт, еда не пострадает.

Быстро вылез обратно на свет и побежал к обломкам — забрать остальное. Уже подбегая, заметил то что лежало у самого хвоста, почти под обломком рулевого винта. Небольшой кейс из серебристого металла. Маркировка на боку — синий круг с белой окантовкой. Я не знал, что это такое. Но если в вертолёте с вооружённым десантом везли такое в отдельном кейсе — значит, это важнее, чем автоматы.

Подхватив кейс, я взвесил его в руке. Тяжёлый. Внутри что-то перекатывалось глухо, с мягким металлическим стуком. Сзади послышался звук, далёкий, но отчётливый. Гул мотора. Самолёт возвращался.

Я замер, вслушиваясь. Гул рос, приближался, набирал высоту — или, наоборот, снижался для захода на цель. Я был на открытом пространстве, на фоне дымящихся обломков, как мишень в тире.

Времени не осталось. Я бежал, проваливаясь в снег, спотыкаясь о битый кирпич, прижимая к себе кейс и рюкзак, перекинув через плечо автоматы. Унты скользили по насту, лёгкие горели, холодный воздух резал горло.

До забора стройплощадки — метров сто. До спасительного пролома в подвал — ещё пятьдесят. Я не добегу. Я уже знал это, ещё до того, как услышал свист.

Самолёт вынырнул сбоку, из-за руин хлебозавода. Я краем глаза даже уловил его силуэт. Ракета сорвалась с пилона — тут же превращаясь в белую вспышку в том месте, где только что дымили обломки вертолёта.

Взрывная волна ударила в спину, сбила с ног, бросила лицом в снег. Кейс вылетел из рук, автоматы звякнули где-то рядом, рюкзак сполз с плеча, утягивая в сторону.

Я пытался подняться, но тело не слушалось. В ушах звенело так, что я не слышал собственного дыхания. И тогда я почувствовал боль. Сначала — тупой, размазанный удар по спине, будто кто-то огромный со всего маху огрел меня доской. Потом — жжение. Множество точек, горячих, острых, расползающихся от лопаток к пояснице, к бокам, к шее.

Я перевернулся на спину, задирая голову, и увидел небо. Серое, равнодушное, без единого просвета. Где-то там, высоко, таял удаляющийся гул самолёта. Своё дело он сделал.

Я попробовал пошевелить рукой — пальцы царапнули снег, но поднять конечность не вышло. Попробовал ногой — то же самое. Тело лежало тяжёлое, чужое. Боль не отпускала. Она росла, расползалась, становилась невыносимой, но при этом какой-то отдельной, не моей. Я смотрел в серое небо и пытался дышать. С каждым выдохом из груди вырывался хрип, влажный, булькающий. Кровь. Я чувствовал её вкус во рту, тёплый и солёный. Чувствовал, как она течёт по спине, пропитывает куртку, разгрузку, смешивается