Дикое сердце джунглей - Майя Вьюкай

моих сильно дрожащих рук. Так неуклюже… Я почувствовала себя беспомощной и вместе с этим страшно злой, просто ослепленной от ярости. Плохие вещи не должны происходить с хорошими людьми! Это неправильно. Аша… Стэллер… Чем они это заслужили?

— Вот именно! — подтвердил Хант и наступил на упавший факел, не позволяя мне поднять его с земли. — Времени нет.

— Я за ней пригляжу, иди, — раздался голос Феликса за спиной, и я тут же оказалась в ловушке его рук.

На этом все… Хант ушел в лес с другими выжившими, а я осталась в лагере сгорать от злости и отчаяния. Потребовалась сила двух взрослых мужчин, чтобы удержать меня. Я знала, что Хант прав, ведь пользы от меня действительно будет немного. Но я так сильно надеялась, что Стэллер жив, что каким-то необъяснимым чудом он уцелел, и поэтому все внутри меня, каждая клеточка моего тела жаждала вернуться к нему, убедиться, что он в порядке. И это было такое глупое желание, такое до крайности болезненное, ведь умом я понимала, что его уже не спасти.

Упав на землю возле костра, я обхватила голову руками и перестала сдерживать слезы. Время замедлило свой ход. Минуты превратились в вечность томительного ожидания. Мне было так больно, грудь распирало от мучительной горечи настолько сильно, что я едва могла дышать. Феликс сел возле меня и начал твердить что-то про рану от когтей, заражение и кровь, которую нужно остановить, но я слышала лишь обрывки его фраз, которые казались мне полной бессмыслицей. Голова была забита исключительно мыслями о Стэллере, и ни для чего другого в ней не нашлось места. Перед глазами все еще стояли оскаленные морды, а в ушах звучало: «Беги же!»… «Беги!»… «Беги!»…

Я никогда не думала, что кто-то в наше время способен пожертвовать своей жизнью ради спасения другого человека. Не родного по крови и не особо близкого, даже малознакомого. Но Стэллер… он практически не мешкал и, выбирая между нашими жизнями, предпочел спасти мою. Смогла бы я поступить так же? Или кто-нибудь еще в лагере? Сомневаюсь в этом. Такие самоотверженные люди, как Стэллер, встречаются редко, и они не должны погибать так рано и несправедливо. У вселенной нет совести. У богов этого мира, к которым взывал Деклан, тем более.

От горьких мыслей меня отвлек шелест листвы. Феликс подскочил на ноги и схватил оружие, и я тоже машинально подобрала крепкий камень, представив на секунду, что монстры перебили всех выживших и теперь пришли в лагерь за оставшимися людьми, желая продолжить пиршество. Но монстры остались в ночной тьме, а на свет костра из густой поросли вышел Хант, а за ним вся «спасательная группа» в полном составе. Никто не пострадал. Даже факелы ни у кого не погасли.

Я обронила камень и совсем не почувствовала, что он упал на мою ногу, когда увидела, кого нес на руках Медведь и силач Закари. Это был Стэллер… то, что от него осталось. Гора разорванного мяса и костей, не более. Удивительно, но мне показалось, что эта гора дышит и даже стонет. Возможно, у меня начались галлюцинации, а, возможно, изувеченный до неузнаваемости Стэллер и правда еще дышал.

— Уйдите! — Хант отогнал женщин. — Не смотрите! Уберите сейчас же Нэнси!

Зои начала терять сознание, мельком взглянув на изувеченное тело, которое положили у костра. Глэдис пришлось выхватить плачущую Нэнси из ее рук, а Феликсу взять Зои и отнести ее к пальмовым деревьям. Сам Феликс побледнел, как и многие мужчины. Кого-то даже вырвало.

— Тебе не стоит на это смотреть. — Мрачный Хант преградил мне путь. — Иди к остальным, ладно? Утром мы соберем погребальный костер и сделаем все как полагается.

Погребальный костер?

В состоянии близком к обмороку я подняла взгляд на Ханта и прошептала не своим голосом:

— Он еще жив…

Точно жив. Вижу, как поднимается его разорванная грудная клетка с торчащими из нее ребрами, а потом дергано опускается обратно.

Хант поджал губы и, погладив меня по руке, с сожалением произнес:

— Это ненадолго, малышка.

Да… ненадолго. Ведь с такими травмами долго не живут, может, несколько минут, пять или десять, но смерть в любом случае неминуема. Даже самые лучшие врачи и современное оборудование не смогли бы его спасти.

Пошатнувшись, я направилась к Стэллеру. Хант попытался меня остановить (из благих целей, разумеется), но больше я не позволила ему это сделать, подбежала к костру и упала на колени перед окровавленным телом, отдаленно напоминающим Стэллера. Если бы не годы обучения на медицинском факультете, то я бы сразу грохнулась в обморок, в точности как Зои, но у меня хватило сил, чтобы остаться в сознании и увидеть, на какие мучения пошел Стэллер, чтобы даровать мне шанс на жизнь. Его грудь была разорвана, виднелись кости и даже органы. Руки и ноги были обглоданы до костей, а сами кости раздроблены. Левая часть лица оказалась съедена, отчего его челюсть обнажилась, а правая часть — так изувечена и пожевана, что и не узнать, но один глаз остался в целости, и когда он, налитый кровью, медленно открылся, я не отвернулась в ужасе, как Хант.

— Мне так жаль, Стэллер. — Я зарыдала, склонившись над ним. — Мне очень-очень жаль... Прости меня…

Я не думала, что Стэллер слышит или понимает мои слова. Скорее всего, он уже ничего не чувствовал, даже боли. В таком состоянии редко что-то чувствуют. Но я не могла молчать, я хотела, чтобы он знал, как я ему благодарна и как ужасно сожалею, что все закончилось именно так.

— Элиза? — Хант коснулся моего плеча. — Элиза, ты… Что ты… — Его рука на моем плече сжалась. — Какого лешего происходит?!

Я смахнула слезы и посмотрела на Ханта, не понимая, чего он от меня хочет. Но Хант на меня не смотрел, он смотрел на тело Стэллера выпученными глазами и с таким выражением на побелевшем лице, будто его молнией шарахнуло. Я тоже повернулась к Стэллеру и… Мир в очередной раз перевернулся с ног на голову, оглушая меня до глубокого оцепенения.

Раны на руке Стэллера начали заживать! На той самой руке, куда падали мои слезы, льющиеся градом.

— Но как ты… Как ты это делаешь? — Хантом овладел тот же ступор, что и мной. — Как он… Как это вообще… Что за…

Слов у него не было, у меня тоже. Даже слезы вмиг высохли на щеках. А затем Стэллер застонал, пришел в сознание и заорал от нестерпимой боли, потому что раны затянулись лишь на одной его руке, но все остальное