Двадцать два несчастья. Том 6 - Данияр Саматович Сугралинов

— А знаешь, что Степка мне вчера выдал? Прихожу за ним в школу, а учительница отводит меня в сторонку и говорит: ваш сын сегодня заступился за одноклассника. Там мальчишку одного дразнили, ну, троечник он у них, тихий такой, забитый. Плакал уже. А Степка встал посреди класса и говорит: «Кто его еще раз тронет, будет со мной разбираться».

Она мотнула головой, будто сама не верила.

— Прикинь? Мой Степка, который раньше сам от всех шарахался! Учительница говорит, класс прямо замолчал. А потом этот мальчишка подошел к нему на перемене и сказал спасибо. И все. Вот просто «спасибо», и все. Степка теперь гордый ходит, как не знаю кто! Спайдер-мен хренов! Горе мое луковое!

Я улыбнулся, вспомнив записки «от Человека-паука», которые подкидывал Степке. Видимо, он решил, что пора уже не просто мечтать о команде супергероев, а начинать поступать как они уже сейчас.

— Ладно, пошли к тебе, — вздохнула Танюха. — Помогу.

Она выхватила еще какой-то сверток и пошла вперед. А я пер сумки сзади.

— Куда мне столько вещей? — ворчал я, но тихо, чтобы Танюха не слышала. — Думал, с двумя сумками приеду, а тут не машину, а грузовик надо вызывать…

Мы дошли до моей квартиры, и я даже не стал сумки вносить внутрь.

— Ты дверь не закрывай, чтобы баулы было видно. Хотя они такие, что не упрут. Но все равно. А я сейчас воду отключу и буду такси вызывать.

— Ага, давай.

Проверив свет и воду, я открыл приложение такси и задумался, какой класс выбрать. В обычный седан все это добро не влезет, а за минивэн до Морков придется отдать столько, что проще грузовик нанять. Впрочем, выбора не было, и я ткнул «минивэн».

Приложение показало двадцать три минуты ожидания.

Когда я вышел из квартиры, протянул Танюхе коробочку с кремом.

— А это тебе, Тань.

— Что это? — вспыхнула она.

— Глянь.

Она подрагивающими руками раскрыла коробочку и вытащила крем.

— Капец, — хриплым шепотом прошелестела она, принюхиваясь. — Ты что это… мне… да как же?

— Это очень хороший крем для рук, Тань. Аналог израильской косметики. А ты работаешь с бытовой химией. Руки постоянно в воде. Тебе уж точно пригодится, — сказал я.

— Ой, Сережечка-а-а-а… — внезапно шмыгнула носом Танюха.

— Ты чего это? — испугался я.

— Да мне уже почти восемь лет никто ничего не дарил…

Она разрыдалась. Пришлось, как и с Верой Андреевной, стоять, обнимать и гладить ее по плечу, пока не успокоилась.

Ох, женщины.

Потом Танюха подхватила баулы и помогла мне стащить их на первый этаж. На лестнице мы столкнулись с поднимавшейся Аллой Викторовной, которая окинула взглядом наш караван и покачала головой:

— Сережа, ты переезжаешь, что ли?

— В деревню возвращаюсь, — сказал я.

— С таким количеством сумок? — Она с сомнением оглядела два баула, две мои сумки и рюкзак, который Танюха волокла отдельно. — Это не поездка в деревню, это эвакуация какая-то!

— Гуманитарная помощь, — пояснила Танюха, и в голосе ее звякнула такая гордость, будто она лично организовала доставку груза в зону бедствия. — Нуждающимся детям.

— А, ну тогда другое дело, — кивнула Алла Викторовна и посторонилась.

До такси оставалось минут десять.

— Ладно, дуй домой, — сказал я Танюхе. — Дальше я сам.

— А точно справишься? — спросила она и подозрительно оглядела баулы.

— Справлюсь.

— Ну гляди! — Она обняла меня, прощаясь, развернулась и побежала к подъезду, на ходу обернувшись и помахав рукой. Я помахал в ответ.

Вскоре подкатил минивэн, белый «Ларгус» с помятым передним крылом. Водитель, сухощавый татарин лет пятидесяти, вышел, оглядел гору багажа, потом меня, потом снова багаж.

— Морки? — уточнил он.

— Морки.

— Два часа ехать. А это все ваше?

— Все мое.

Он молча открыл багажник. Мы загрузили баулы, сумки, рюкзак. Одну котомку пришлось положить на заднее сиденье, потому что в багажник она не влезала, как ни утрамбовывай.

— Ну, поехали, — сказал водитель.

Казань за окном потекла привычной чередой: спальные районы, светофоры, пробка на выезде из города. Потом пошла трасса, я откинулся на сиденье, прикрыв глаза, и задремал.

Проснулся, когда машина подпрыгнула на ухабе. За окном тянулся знакомый пейзаж: голые поля, перелески, деревеньки с покосившимися заборами и спутниковыми тарелками на крышах. Уже почти стемнело.

— Скоро? — спросил я, разлепив глаза.

— Минут двадцать, — ответил водитель.

Я потянулся, чувствуя, как ноет шея от неудобной позы, и полез в карман за телефоном, созвонился с родителями, отписался Танюхе, что нормально доехал.

Морки встретили пустой центральной улицей, только бродячая собака лениво проводила машину взглядом. Водитель свернул по моему указанию, проехал мимо больницы, мимо почты и остановился у калитки дома Анатолия.

— Приехали, — сказал таксист.

Я расплатился, выгрузил сумки и баулы прямо на обочину, потому что до калитки было метров пять. Минивэн развернулся и укатил обратно в сторону Казани.

Где-то далеко замычала корова, и ветер принес запах дыма от чьей-то печки.

Я подхватил сумки и потащил их к дому.

А как зашел во двор, сразу же увидел на крылечке, прямо перед входной дверью, трехлитровую банку молока. Она стояла на листочке. Я аккуратно его вытащил — там большими корявыми буквами, явно впопыхах и явно на коленке, было написано:

«Сергей Николаевич!

Не ругайтесь! Молоко вечернее. Только коровку выдоила. Жирное. Примите, пожалуйста.

С благодарностью».

Подписи внизу не было. Ну и что я должен думать? Но не выбрасывать же.

Эх, Валеру бы сюда сейчас! Но, увы, кота не было. Я даже сам не понял, когда успел привязаться к мелкому засранцу.

Разложил продукты, достал и повесил куртку. Вытащил шарфик, носки, варежки и жилетку, любовно связанные Серегиной мамой. Разложил все по местам.

А затем посмотрел на два увесистых баула и набрал Анатолия.

— Алло! — сказал он.

— Слушай, Анатолий, дай номер Геннадия, — попросил я.

— Зачем? —