Кудей - Дмитрий Васильевич Колесников
Шанель не отозвалась на мои мольбы, зато на меня уставились четыре пары глаз, от которых зависело моё существование.
Колдун, он же Вадим‑эфенди, разодетый в очередной меховой наряд, на этот раз это был плащ из чернобурки, небрежно наброшенный на плечи поверх расшитого золотом камзола. Пальцы, унизанные перстнями, лениво постукивали по подлокотнику кресла.
По правую руку сидела женщина поразительной красоты. Кожа её была белая, словно снег, ещё больше подчёркивая невероятно чёрные волосы, уложенные в сложный узел на голове, с которого на виски стекали двумя ручьями длинные локоны. Одета красавица была в японском стиле — что‑то вроде юкаты с вышитыми хризантемами. Когда меня подвели ближе, я поняла, чем обусловлен такой выбор: женщина была беременна. Её рука лежала на животе с бережной нежностью, но взгляд, брошенный на меня, был холодным и оценивающим.
С одной стороны сидел старый извращенец араб, любитель снимать кожу с юных дев, — шейх Исмаил. Напротив поэта сидел третий персонаж, ещё мною не виденный, но подозреваю, что такой же конченный урод, как и все остальные в этом аду. Третий был негром. Мне как‑то уже плевать на толерантность и инклюзивность, достала уже вся эта лабуда. Если я вижу человека с чёрной кожей и явными признаками негроидной расы, то это негр. Тем более что конкретно этот негр не вызывал ничего, кроме отвращения.
Зулу, наверняка это был он, был высок. Даже сидя он возвышался над шейхом Исмаилом, которого нельзя назвать коротышкой. Ещё Зулу был невероятно толст, такого брюха я в этом мире ни разу не видела. Голова лысая, как бильярдный шар, широкие плечи покрыты толстым слоем жира, в котором пряталась шея, толстые губы маслянисто блестели, как и маленькие глазки, прячущиеся в складках кожи щёк. На толстых, как сардельки, пальцах блестели перстни, в правом ухе сверкала серьга с, наверное, алмазом. Одет был чернокожий, неожиданно, по европейской моде: в чёрный сюртук и белоснежную сорочку с кружевным жабо, и казался гигантской жабой, обряженной во фрак.
— А вот и наш десерт, — расплылся в улыбке колдун и указал на стул напротив себя. — Жан, дружочек, посади её вот сюда… Спасибо, можешь идти.
Я плюхнулась на стул и вцепилась в край стола, чтобы не упасть. Колдун с неудовольствием посмотрел на мои дрожащие пальцы и крикнул в сторону дверей:
— Приведите Циня!
— Это и есть та попаданка, господин? — гулким басом осведомился Зулу. Его голос напоминал раскаты далёкого грома.
— Она самая, друг мой, — кивнул хозяин уродов. — Хороша, не правда ли?
— Выглядит не слишком здоровой, — пробасил Зулу, склонив голову набок и разглядывая меня, как лошадь на ярмарке.
— Это поправимо.
— Нет‑нет, мне нравится… Готов дать за неё двадцать тысяч.
— Ах, Зулу, ты такой шутник, — рассмеялся колдун. — Посмотри на великого поэта Исмаила, что приехал сюда из далёкой Аравии. Он готов отдать за девку сто пятьдесят.
— Я хотел сказать, господин, сто пятьдесят, и двадцать сверху, — быстро поправился негр.
— Вот, шейх, вы слышали? — повернулся к арабу «эфенди». — Никаких колебаний! Вот этим Зулу мне и нравится. Видит нужное — готов платить за это любую цену.
— Двести, — спокойно ответил на это шейх.
— Триста! — гулко выкрикнул Зулу. Его массивные пальцы сжались на подлокотниках кресла, а маленькие глазки сверкнули жадностью.
— Триста пятьдесят, — поколебавшись, предложил Исмаил.
— Четыреста! — рявкнул Зулу так, что свечи на столе дрогнули.
— Триста пятьдесят, и… Я предоставлю эфенди протекцию у султана, — добавил шейх, слегка понизив голос.
— Я и так знаком с султаном, — заметил Вадим. — Зачем мне протекция?
— Вы, наверное, имеете в виду султана Хасана? — по тонким губам поэта скользнула змеиная улыбка. — Боюсь, друг мой, дни почтенного Хасана сочтены. Я могу представить вас его наследнику, Ибрагиму.
— А что стряслось с Хасаном? — поинтересовался Зулу, не сводя с меня взгляда. — Когда я выезжал из Парижа, старик был жив и здоров. И Ибрагим, насколько мне известно, всего лишь пятый или шестой в очереди.
— Боюсь, у султана вскоре случится острое отравление сталью, — ещё шире улыбнулся шейх. — Как и у его сыновей и дочерей, а также братьев, сестёр и прочих родственников великого Ибрагима. А новый султан — давний поклонник моего творчества. И, что ещё важнее, я хорошо знаком с будущим визирем султана Ибрагима. Он мой старый друг.
— Старый? — переспросил колдун, прищурившись.
— Очень старый, — подтвердил шейх. — Именно его дочери я хотел преподнести подарок, за последней деталью к которому я прибыл к вам, эфенди.
— А‑а…
— Прах и пепел! — заволновался Зулу, и его телеса заколыхались, словно кусок холодца. — Господин, откуда у этого тощего поэта столько денег? Я видел обоз этого старикашки, там не было никаких сундуков!
— Вы не верите мне, мой упитанный друг? — араб оскалил в неискренней улыбке длинные жёлтые зубы. — Позвольте, я вас разочарую. С вашего позволения, эфенди?
Шейх вопросительно взглянул на хозяина, тот благосклонно кивнул. Исмаил театрально поднял руки и хлопнул в ладоши.
Одна из дверей открылась, и в зал вошёл закованный в сталь воин. Его пластинчатый доспех был богато украшен золотом, на боку качалась сабля в ножнах, так же украшенные золотом и камнями. По звериной грации, с которой двигался мужчина, было понятно, что оружие у него не просто украшение. Он нёс на вытянутых руках жирно блестевший золотом поднос. На подносе стояла небольшая шкатулка из чёрного дерева, инкрустированная серебром и перламутром. Крышка была украшена гравировкой — переплетённые змеи, кусающие друг друга за хвост.
Воин поставил поднос на стол перед поэтом и с поклоном удалился. Исмаил небрежным жестом открыл крышку и продемонстрировал всем её содержимое. Толстяк издал мычащий горловой звук.
— Это же алмазы! Алмазы с восточного побережья Чаада! — Зулу перевёл взгляд на араба, и глаза у него налились кровью, а жирные пальцы сжались в огромные кулаки. — Четыре месяца назад на прииск было совершено нападение пиратов…
