Янтч - Майлз Нортон
«Разбился», – пронеслось в голове его же мыслью, но с какой-то чужой, злорадной интонацией. «Как и ты».
Губы в одном из крупных осколков растянулись в широкой, неестественной ухмылке. Кожа натянулась, как резиновая маска. Игра света. Только игра света и тени.
Но голос внутри настаивал, липкий и навязчивый: «Ты годами игнорировал меня. Запивал. Забивал работой. Думал, я сдохну?»
– Ты слабый! – выкрикнул Джон, и это был уже не шепот, а сдавленный вопль. – Он был прав! Ты был не нужен отцу!
Ухмылка в осколке не исчезла. Она стала только шире, безумнее. И мысль в голове, его же собственная, подхватила: «А ты? Ты нужен кому-то? Или ты просто полезный идиот, которого терпят, пока он решает проблемы?»
Воздух вырвался из легких вместе со стоном. Словно кто-то нанес ему точный, свинцовый удар в солнечное сплетение. Он схватился за раковину, чтобы не упасть.
«Отец назвал бы тебя тряпкой. И был бы прав. Ты обслуживаешь всех, кроме себя. Вернее, кроме меня».
Зеркало запотело от его прерывистого дыхания. Капли конденсата медленно сползали вниз по стеклу, словно слезы.
«Мама хоть говорила, что ты ей нужен? Или она только требовала, чтобы ты был удобным?»
Он взглянул вниз. Пятно расплылось на светлой ткани его штанов. От страха. От бессилия. Всё тело била мелкая, неконтролируемая дрожь.
«И это твой успех? Это твоя сила?»
Внезапно наступила тишина. Давящая, абсолютная. Он слышал только бешеный стук собственного сердца. И сквозь этот грохот пробился последний шепот, от которого кровь действительно застыла в жилах – тихий, ледяной, без единой эмоции: «Интересно… И кто же теперь тебе угрожает?»
Кулаки Джона сжались так, что ногти впились в кожу ладоней, следы выступили каплями алой крови на белых костяшках.
Зеркало лгало. Оно должно было показывать его, Джона, но в отражении был кто-то другой. Искаженные черты, знакомые и чужие одновременно, складывались в маску леденящего презрения. «Может, свет так падает? Или глаза уже совсем отказывают?» – промелькнула обреченная мысль.
– Какого… черта? – он прошептал, и его голос прозвучал сипло и неуверенно.
В ответ внутри черепа запульсировало. Голос – нет, не один, а какой-то сдвинутый, накладывающийся сам на себя. Он то срывался на его собственный крик, то вдруг грубел, становясь жестким, точно удар ремня по голой спине. Папин голос.
«Пустое место. Никому не нужное пустое место», – настойчиво звучало у него в голове, и ему показалось, что губы в зеркале дрогнули, шепча те же слова в унисон.
В висках застучало больно и гулко. Воспоминания накатили волной – обрывки, вспышки. Его же собственный голос, годы назад, клянущийся себе… Клянущийся в чём? Он не мог вспомнить, и от этого становилось только страшнее.
Внутренний голос, уже совсем чужой, злой, прошипел: «Ты забыл? Ты забыл, что обещал МНЕ?!»
– Прекрати! – это был уже не шепот, а хриплый, животный вопль, полный отчаяния и ярости.
Он не помнил, как схватил тяжелый стакан с раковины. Рука сама взметнулась и швырнула его в ненавистное отражение.
Громкий, хрустальный звон разорвал тишину. Такой оглушительный, что на мгновение в голове воцарилась пустота.
Трещина, еще одна, паутина сколов поползла по стеклу, безжалостно дробя его на десятки кривых осколков.
Тишина. Давящая, оглушительная.
Осколки валялись на полу, каждый по-своему уродливо искажал кусок его лица – теперь разбитого, как и он сам.
Джон вышел из ванной шатаясь.
Глоток виски обжег горло, но мысли прояснил.
В голове автоматически всплыл список – кто вообще знал его старый номер? Кто мог угрожать?
Двое – мертвы.
Третий – Карл.
Он опрокинул стакан до дна, ощущая, как алкоголь разливается тяжелым теплом по жилам. Последнее, что он запомнил перед темнотой – это танец осколков в луже виски, отражавших оскал люстры.
За окном солнечные лучи пробивались сквозь листву, играя на весенних кронах. Красиво. Даже слишком для такого утра. На столе, на том же месте, стоял стакан. В нём отливало солнце точно так же, как пару часов назад виски. В голове Джона возник вопрос, когда он успел взять новый и наполнить его, но мысль не зацепилась, соскользнув с мокрого стекла, как с ледяной горки. Он отпил. Виски был безвкусный. Совершенно. Будто его и не было. «Нужно поспать. День будет тяжелый».
Из шкафа достал 9 mm Glock. Холодный, уверенный вес в руке. Сунул под подушку. Сон пришел сразу, но не принес покоя – только обрывки теней, голосов, чужих ухмылок…
Утро. Он сделал вид, что забыл о звонке. Притворился, что это просто кошмар, бред. Но пальцы сами нашли рукоятку под подушкой. Металл был ледяным. Как правда. Пар еще клубился за спиной, когда резкие, настойчивые звонки в дверь разорвали тишину.
Он швырнул полотенце, накинул халат – ткань прилипла к мокрой коже, впитывая капли, словно пытаясь стереть следы его уязвимости.
Звонок в дверь был неожиданным, коротким и настойчивым, как стук костяшки по стеклу. Он щелкнул замком – механизм отозвался глухим, утробным щелчком, слишком громким в тишине квартиры. Повернул ручку, почувствовав под ладонью холод металла. И потянул дверь на себя.
Первым хлынул воздух. Не просто сквозняк – это был полновесный, плотный поток подъездного холода. Он пах бетонной пылью, окислением металла лифта и едва уловимой, старческой затхлостью мокрых тряпок в углу. Этот воздух обволок его лицо влажной пеленой, резко контрастируя с сухим теплом квартиры, и заставил рефлекторно дрогнуть веками.
Взгляд упал вниз, на пол перед порогом.
Не в пустоту коридора. А на коробку.
Она стояла ровно по центру, как будто ее выверяли по линейке. Коричневый, грубый картон, мятый по углам. Ни маркировки, ни адреса. Только бечевка, туго перетянутая крест-накрест и впившаяся в картон. Но крышка была приоткрыта. Незначительно, на сантиметр, не больше. Из черной щели веяло другим холодом – более глубинным, безвоздушным, и в щели, как ему показалось, мелькнул блеклый отблеск чего-то неестественно гладкого.
Его рука – та самая, что только что держала теплую ткань полотенца – сама собой протянулась, чтобы убрать это со своего порога. Движение было привычным, почти бытовым. Пальцы уже готовились обхватить грубую бечевку, кожа на тыльной стороне ладони напряглась от холода, исходящего от коробки. И в этот самый миг, когда тень от его руки легла на картон, он увидел. Не коробку. А свое запястье.
И время споткнулось. Не на запястье, а сквозь него, из самой кожи, проступил ее образ. Не картинка, а призрак ощущений:
