Любить зверя - Таня Володина

Зоя волновалась:

— А если он проснётся и заплачет? Никто его не услышит. Давай я попрошу официантку посидеть с ним? Надо было радионяню купить, я же собиралась, да не успела!

— Поверь, я услышу, когда он проснётся. Не переживай. Я услышу, даже если он хлопнет ресницами или причмокнет во сне.

За километр услышу. Может, за три, но я пока не удалялась от своего ребёнка на такое гигантское расстояние.

— Ну ладно, раз ты уверена. Но радионяню я всё-таки куплю! Пригодится, когда буду брать Стёпу на ночёвку.

Я положила на тарелку ломтики яблока, мандарин и веточку винограда, но есть не хотелось. Глотнула шампанского и нашла глазами мужа. Он беседовал с родителями и сестрой, сидя за накрытым столом. Выпивали, закусывали. Перевела взгляд на Элла, стоявшего у окна в другом конце помещения. Тот продолжал общаться с профессором, держа хрустальный бокал сильными длинными пальцами. Но шампанское оставалось нетронутым. Элл не пил алкоголя. И ничего не ел.

Почувствовав взгляд, он извинился перед собеседником и направился в мою сторону. Он двигался как хищник, уверенный в том, что его жертва никуда не денется. Только это была иллюзия. Он не хищник, а я не жертва. Мы половинки одного целого: брат и сестра по крови, муж и жена по собственному выбору. По любви.

На миг я представила, что бы я чувствовала, будь моим мужем Илья Ларин, а не Марк Горский? А если бы Стёпка был сыном Элла? Любила бы я его больше, чем сейчас, или это невозможно? Способно ли сердце выдержать столько любви?

— Можно мне посмотреть на твоего сына? — спросил Элл.

Я оглянулась на Марка, тот оживлённо разговаривал с родственниками.

— Хорошо, пойдём, — сказала я и направилась в коридор, который связывал ресторан с гостиницей.

Открыла дверь номера и пропустила Элла внутрь. Плотные шторы прикрывали окна, но света было достаточно, чтобы разглядеть и обстановку, и ребёнка. Стёпа безмятежно спал, раскинув руки в стороны. Не сговариваясь, мы подошли к кроватке с разных сторон — чтобы быть подальше друг от друга. Чтобы нас разделяла хоть какая-нибудь преграда, пусть даже такая хрупкая и ничтожная, как детская колыбель.

Эл наклонился над Стёпкой, прислушиваясь к лёгкому дыханию, впитывая образ малыша и улавливая запах. Я зажмурилась от пронзительного чувства безысходности и невыносимой потери. До боли вцепилась пальцами в бортик.

Я никогда не смогу жить с любимым человеком, потому что родила ребёнка от другого.

Стёпке нет пути в зачарованный лес, а без сына мне там делать нечего.

— Я вырезал это для него, — тихо сказал Элл, протягивая мне деревянный крест размером с детскую ладошку. — Возьми, Ульяна. Я от чистого сердца. Пусть твой сын растёт здоровым и счастливым.

Я взяла гладкий отполированный крест, тёплый от руки Элла.

— Спасибо, — сказала я и засунула подарок под подушку Стёпы. — Когда-нибудь я расскажу ему о тебе.

Как же тяжело мне дались эти слова.

Элл качнул головой.

— Что? — спросила я. — Ты не хочешь, чтобы я о тебе рассказывала?

— Я думаю, ему расскажет кто-нибудь другой. О тебе и обо мне.

Я не сразу поняла смысл фразы. А когда до меня дошло, я обомлела от ужаса и восторга.

Боясь поверить в догадку, я выдавила из себя:

— Что ты имеешь в виду?

Он спокойно обошёл колыбель — огромный, прекрасный, уверенный в своей силе и своём неоспоримом праве на меня.

Положил руки мне на плечи:

— Ты моя, Ульяна, — мягко, но властно сказал он. — Ты принадлежишь мне. Всецело, душой и плотью, отныне и навсегда. А я принадлежу тебе. Разве ты забыла?

Как я могла об этом забыть?

Я пошатнулась, Элл подхватил меня на руки. Через секунду мы упали на кровать, с остервенением целуясь, срывая друг с друга одежду и сплетаясь телами, как изголодавшиеся звери. Мы рычали, кусались и стонали в голос, когда нас накрывали волны блаженства. Нас подхватил поток нашей запретной, эгоистичной, но истинной любви. Мы тонули в нём, хмельные от радости, непростительно счастливые, одурманенные страстью, которая победила и древние табу, и придуманные людьми условности, и собственные принципы.

Как я могла подумать, что в мире существует что-то, кроме него?

Только он, только он, только он…

— Вот, я же говорил, что она пошла с ним, а ты не верил! — раздался торжествующий возглас Трефа.

Он обвиняюще направил палец в нашу сторону. За ним в дверях показался Марк. У него было такое лицо, словно он увидел, как меня с ребёнком на полной скорости сбил грузовик. Шок и горе.

Я ахнула, села на кровати и прикрылась одеялом. Элл неторопливо поднялся во весь рост.

— Всё, я вспомнил, где тебя видел! — заявил Треф. — Это был ты! Тот лохматый орангутанг, которого мы подстрелили прошлой осенью и гоняли по болотам. Вон и пулевое отверстие в животе! Это Улька тебя спрятала, да? В доме своей бабки? Я так и знал! То-то она бегала туда каждый день, как будто ей там мёдом намазано. А меня бортанула, хотя я жениться обещал!

— Заткнись, — сказала я.

Элл и Марк молча смотрели друг на друга. Марк явно находился в ступоре. Меня накрывало запоздалое раскаяние.

Треф распинался:

— А где-то через неделю я проснулся в шесть утра и вышел на крыльцо покурить. А там в кустах Улька обжимается с каким-то чуваком. Полуголые на морозе! Я ещё подумал: что не так с Марком Горским, если его жена, как последняя сучка…

Элл не выдержал этого словесного поноса. Метнулся тенью к двери и вмазал Трефу по роже. Тот захлебнулся брызнувшей из носа кровью и со всей дури врезался спиной и затылком в шкаф. Зеркальная дверца разбилась, осколки с шумом посыпались на пол. Треф картинно обмяк и повалился набок.

Я вскрикнула и зажала рот рукой. Марк вышел из ступора и ударил Элла. Это была не пощёчина или обидная оплеуха, а мощный удар, в который Марк вложил всю свою ярость. Они схватились, как борцы на ринге, и покатились по ковру, засыпанному зеркальной крошкой. Марк — в одежде, Элл — обмотанный лишь простынёй. Марк сражался по-настоящему, методично нанося резкие и сильные удары в самые уязвимые места. Но он не знал, с кем боролся. Элл даже не отвечал на болезненные тычки. Через несколько мгновений всё было кончено. Элл уложил Марка лицом в пол, вывернул руку в болевом приёме и прижал для надёжности коленом.

— Извини, Марк, — сказал он, низко