Возвращение Гетер - Алексей Небоходов
Кровать прогнулась под тяжестью Кулагина. Навалился, прижимая её к матрасу, губы с жадностью впились в шею, оставляя влажные следы. Руки Анны обвились вокруг его шеи — правильный жест, правильная реакция. Тело раскрылось, принимая его, — так полагалось.
— Анечка, Анечка, — бормотал он, вторгаясь одним резким движением, без предисловий. — Какая ты горячая, боже мой…
Анна ответила тихим стоном и выгнулась навстречу. Боли почти не было — годы научили подстраиваться, расслабляться в нужный момент. Удовольствия не было тоже. Только отстранённое наблюдение: немолодой, потный, тяжело дышащий мужчина с красным от напряжения лицом — и она, с полуприкрытыми глазами, точно знающая, когда вскрикнуть, когда прошептать нежное слово, когда двинуть бёдрами навстречу.
«А ещё нужно вызвать сантехника, — крутилось в голове, пока тело двигалось в заданном ритме. — В ванной кран снова подтекает. И бабушке позвонить, она обещала связать Лене свитер к осени. Шерсть уже купила, бежевую, тонкую. Нужно уточнить размер».
— Сильнее, да… Вот так! Да… — хрипло командовал Кулагин, увеличивая темп, его хватка на её плечах усилилась до боли, от которой останутся синяки. Анна отметила это мимоходом — придётся несколько дней носить блузки с закрытыми плечами. И Сергею снова солгать. Синяки — от сумок, от ушибов в троллейбусе — арсенал оправданий давно отработан. Он поверит. Всегда верит.
Кулагин перевернул её на живот одним резким движением. Анна не сопротивлялась. В этой позе он не видел её лица, и она могла позволить себе сбросить выражение томного возбуждения. Он нависал сзади, толстый живот шлёпал её по ягодицам при каждом толчке, руки сжимали бёдра с силой, которая завтра превратится в россыпь сине-жёлтых пятен.
За окном — темнота. Анна повернула голову, взглянула на часы на тумбочке: четверть двенадцатого. Михалыч уже наверняка дремлет в такси у служебного входа, прислонившись к холодному стеклу. Подстроилась под ускорившийся ритм Кулагина. Скоро всё закончится — успеет доехать до Чистых прудов, принять душ до возвращения Сергея. Он задержится на кафедре — стопка непроверенных курсовых на столе не уменьшалась с утра.
Анна уткнулась лицом в подушку, позволяя себе на мгновение прикрыть глаза. Пятнадцать лет этой жизни. Пятнадцать лет двойного существования. Днём — терапевт, автор научных статей, мать двоих детей. Ночью — тело, которое используют за привилегии. Сергей даже не догадывается, какой ценой оплачена его спокойная жизнь.
Кулагин двигался всё быстрее, дыхание становилось рваным, прерывистым. Анна знала: скоро. Ещё несколько минут — и можно будет пойти в душ, смыть запах одеколона, пота, семени. Заставила себя двигаться энергичнее, отвечать на каждый толчок — чем активнее, тем быстрее закончится.
И вдруг что-то произошло — что-то незнакомое, не вписывающееся ни в один отработанный сценарий этих ночей.
Острая боль пронзила грудь — внезапная, незнакомая. Анна попыталась вдохнуть, но воздух застрял на полпути. Перед глазами поплыли тёмные пятна.
«Что происходит?! — мелькнула паническая мысль. — Неужели… Нет…»
Кулагин, не заметив перемены, продолжал двигаться, приближаясь к кульминации. Дыхание перешло в рычание, ногти ещё сильнее впились в кожу. Он был слишком поглощён собственным удовольствием, чтобы заметить, как Анна пытается перевернуться, как ладони судорожно цепляются за простыню.
— С-стой… — попыталась произнести она, но из горла вырвался лишь сдавленный хрип.
Боль расширялась, заполняя грудную клетку, растекаясь по рукам, поднимаясь к шее. Лёгкие сдавило. Каждый удар сердца отдавался новой волной боли. Звуки доносились глухо — хриплое дыхание Кулагина, скрип кровати, ария Каварадосси, набирающая силу.
Анна с трудом повернула голову. Внезапно стало нечем дышать. Белая статуэтка балерины на столике у кровати вдруг расплылась, запульсировала, меняя форму, закружилась перед глазами, сливаясь в одно сплошное светлое пятно, которое стало стремительно уменьшаться, поглощаемое наступающей со всех сторон тьмой.
«Елена… Олег… Сергей…» — имена родных мелькнули в угасающем сознании.
Кулагин достиг пика, вскрикнув и вздрогнув всем телом — в этот момент сердце Анны, не выдержав, остановилось. Последняя мысль была не о семье, не о прожитой жизни. Неожиданно для себя она подумала о туши для ресниц для Елены: «Где же достать эту синюю тушь?..»
А затем наступила темнота.
Кулагин не сразу понял, что что-то не так. Только через несколько секунд, когда возбуждение начало отступать, заметил, что женщина под ним лежит слишком неподвижно. Не двигается, не дышит, не отвечает.
— Анечка? — позвал он, шумно переводя дух. — Ты чего?
Тишина. Только итальянский тенор продолжал петь.
Кулагин отстранился и перевернул Анну на спину. Голова безжизненно запрокинулась, глаза открыты, но взгляд застыл. Лицо приобрело синеватый оттенок.
— Твою мать… — выдохнул Кулагин. — Анна! Анна Никоновна!
Неуклюже затряс за плечи, потрясённо глядя, как безвольно болтается голова. Приложил пальцы к шее, ища пульс, хотя уже понимал, что не найдёт. Попытался сделать искусственное дыхание, с трудом вспоминая, как это делается, — но быстро понял бесполезность.
Паника накрыла его. Умерла!.. Здесь. Под ним. Посреди «восстановительного сеанса», официально не существующего, в крыле, предназначенном для других целей, в объятиях заместителя министра, который женат и должен быть примерным семьянином. Скандал. Крах карьеры. Позор. Исключение из партии. Может быть — суд.
Кулагин вскочил с кровати, путаясь в собственных ногах. Лихорадочно натягивал одежду, не попадая в рукава, застёгивая рубашку не на те пуговицы. Взгляд метался между телом на кровати и дверью.
— Помогите! — вскрикнул он, распахивая дверь и выскакивая в коридор. — Врача! Быстро!
Стоял в полутёмном коридоре в расстёгнутой рубашке, с перекошенным лицом, когда из-за поста выглянула Нина Петровна. Одного взгляда хватило, чтобы понять всё.
— Что случилось, товарищ Кулагин? — спросила она с профессиональным спокойствием.
За тридцать лет на этом посту она научилась считывать катастрофы по мелочам: неправильно застёгнутые пуговицы, капля пота на виске в прохладном коридоре и тишина из открытой двери, нарушаемая лишь финальными аккордами итальянской арии.
— Успокойтесь, товарищ Кулагин, — произнесла она тихо, но твёрдо, выходя из-за стеклянной перегородки. — Вернитесь в палату и закройте дверь.
— Но она… она не дышит! — голос Кулагина сорвался на фальцет. — Нужно вызвать скорую…
Нина Петровна обогнула его и заглянула в палату. Обнажённое тело Анны лежало на смятых простынях. Медсестра не засуетилась, не бросилась к телефону. Вернулась на пост, достала из ящика стола небольшую записную книжку в потёртой кожаной обложке и набрала номер, которого не было ни в одном больничном справочнике.
— Говорит Фиалка, — произнесла она после двух гудков. — Процедура «Туман» в палате два. Срочно.
В трубке щёлкнуло, раздались короткие гудки. Ни вопросов, ни уточнений — только сухой щелчок разъединения. Нина Петровна положила трубку и только тогда повернулась к Кулагину. Тот прислонился к стене коридора, дыша тяжело и
